А между тѣмъ многія изъ этихъ исторій были интересны и не въ ироническомъ смыслѣ; потому что рѣдко дурныя, темныя дѣла не влекутъ за собой разрушенія слѣпыхъ надеждъ, горькихъ страданій, неудовлетворенныхъ желаній, застарѣлыхъ, хроническихъ болѣзней, проклятій въ видѣ жалкаго, убогаго потомства,-- какой-нибудь трагической связи между кратковременной жизнью дѣтей и предшествовавшею долгою жизнью отцовъ -- связи, поражавшей состраданіемъ и ужасомъ людей съ тѣхъ поръ, какъ они стали различать произволъ отъ рока. Но все это часто остается неизвѣстнымъ міру; потому что большая часть страданій безмолвна, и вибрація человѣческихъ мукъ -- только шепотъ въ общемъ ревѣ и гулѣ жизни. Взгляды ненависти не вызываютъ криковъ помощи; грабежи, оставляющіе людей навсегда лишенными покоя и радости, не вызываютъ никакого протеста, кромѣ тихихъ стоновъ по ночамъ, не видны ни въ какихъ письменахъ, кромѣ тѣхъ іероглифовъ, которыми испещряютъ лицо долгіе мѣсяцы сдержанной тоски и тайныхъ слезъ.
Поэты разсказываютъ о заколдованномъ лѣсѣ въ подземномъ царствѣ. Кусты терновника и заплѣснѣвѣлые пни кроютъ въ себѣ человѣческія скорби и преступленія; въ безстрастныхъ на видъ вѣтвяхъ сдержаны крики и стоны, и алая, горячая кровь питаетъ трепетные нервы неотступнаго воспоминанія. Это -- притча.
ГЛАВА I.
Перваго сентября, въ достопамятный 1832-й годъ, въ Тренсомъ-Кортѣ ждали кого-то. Въ два часа пополудни старый привратникъ открылъ тяжелыя ворота, зеленѣвшія, какъ зеленѣютъ древесные пни подъ плѣсенью, осѣдающей годами. Въ деревушкѣ Малыя-Треби, лѣпившейся на скатѣ крутой горы неподалеку отъ барскихъ воротъ, сидѣли старушки, въ праздничныхъ платьяхъ, у дверей домиковъ, обрамлявшихъ дорогу, совсѣмъ готовыя встать и отвѣсить поклонъ, какъ только покажется дорожная карета; а за околицей стояло нѣсколько ребятишекъ насторожѣ, намѣреваясь пуститься безъ оглядки къ старой церкви, смахивавшей издали на ригу, гдѣ на колокольнѣ сидѣлъ уже пономарь, готовясь грянуть въ единственный колоколъ.
Старый привратникъ открылъ ворота и препоручилъ ихъ хромой женѣ. Ему самому нужно было сходить въ Кортъ, подместь листья и заглянуть въ конюшни; потому что хотя Тренсомъ-Кортъ былъ большимъ домомъ, во вкусѣ королевы Анны, съ паркомъ, чуть ли не самымъ красивымъ въ Ломшайрѣ,-- при немъ было весьма немного слугъ. Особенно страдалъ онъ, должно быть, отсутствіемъ садовниковъ; потому что кромѣ небольшой и довольно чистенькой клумбы передъ каменной террасой у фасада, цвѣтовъ не было рѣшительно нигдѣ, и дорожки поросли травой. Много оконъ было закрыто ставнями, и подъ большой шотландской пихтой, раскинувшейся около одного изъ угловъ, иглы, падавшія годами, образовали цѣлый холмъ, какъ-разъ противъ двухъ заколоченныхъ оконъ. Всюду вокругъ стояли величественныя деревья, недвижно въ солнечномъ сіяньи, и, какъ всѣ большіе неподвижные предметы, словно способствовали увеличенію безмолвія. Только и слышались иногда шелестъ падающаго листа, тихое трепетанье лепестковъ; пролетала тяжелая ночная бабочка и вдругъ падала какъ подстрѣленная; крошечныя птички безпечно прыгали по дорожкамъ; даже кролики грызли опавшіе листья по заросшимъ тропинкамъ съ несвойственной такимъ трусливымъ созданіямъ дерзостью. Только и слышно было, что сонное жужжанье и однообразный ропотъ рѣки, протекавшей черезъ порогъ. Стоя на южной или восточной сторонѣ дома, вы бы низачто не подумали, что кого нибудь ожидали.
Но съ восточной стороны ворота подъ каменной аркой были открыты настежъ; настежь же была открыта и двойная дверь сѣней съ мраморными колоннами, статуями и съ широкой каменной лѣстницей. И самымъ явнымъ признакомъ ожиданія служило то, что изъ одной изъ дверей, выходившихъ въ пріемную, время отъ времени показывалась женщина, неслышно проходила по гладкому каменному полу, пріостанавливалась на верху лѣстницы и прислушивалась. Она ходила неслышно потому, что вся она была стройная и изящная, хотя ей было между пятьюдесятью и шестьюдесятью. Она была высока, величава; сѣдые волосы ея были густы, глаза и брови темны; что-то орлиное проглядывало въ лицѣ ея, все еще прекрасномъ и женственномъ. Сильно поношенное платье плотно облегало ей станъ; тонкое кружево воротничка и небольшой косыночки, падавшей съ высокой гребенки, было въ нѣсколькихъ мѣстахъ подштопано; но дорогіе каменья сверкали на рукахъ, казавшихся изящными камнями на темномъ фонѣ платья.
М-ссъ Тренсомъ нѣсколько разъ напрасно подходила къ лѣстницѣ. Всякій разъ она возвращалась въ ту же комнату: комната была уютная, средней величины. Низенькія книжныя полки чернаго дерева тянулись вокругъ стѣнъ. То была прихожая передъ большой библіотекой, выглядывавшей изъ-за открытой двери, наполовину завѣшенной тяжелой ковровой драпировкой. Въ этой небольшой комнатѣ было довольно много потускнѣвшей позолоты на стѣнахъ и мебели, но картины надъ книжными полками были все веселаго содержанія: пастельные портреты бѣлоснѣжныхъ дамъ съ напудренными волосами, голубыми бантами и открытыми корсажами; великолѣпный портретъ масляными красками одного изъ Тренсомовъ въ роскошномъ костюмѣ реставраціи; другой портретъ Тренсома въ дѣтствѣ, съ рукою на шеѣ маленькаго пони, и огромная фламандская картина, изображавшая какое-то сраженіе, на которой собственно война составляла только синекрасный аксессуаръ огромныхъ пространствъ земли и неба; озаренныхъ солнцемъ. Можетъ быть эти веселыя картины повѣшены были здѣсь потому, что въ этой комнатѣ обыкновенно сиживала м-ссъ Тренсомъ,-- и ужъ положительно поэтому возлѣ кресла, на которое она садилась всякій разъ по возвращеніи съ лѣстницы, висѣло изображеніе молодого лица, чрезвычайно похожаго на ея собственное: безбородое, но мужественное лицо съ густыми темными волосами, нависшими на лобъ и падавшими по обѣимъ сторонамъ лица до широкаго воротничка. Возлѣ кресла ея стоялъ письменный столъ; на столѣ виднѣлась расходная книга въ кожаномъ переплетѣ, шкатулка съ разными разностями, корзинка съ работой, фоліантъ архитектурныхъ гравюръ, съ которыхъ она снимала рисунки для своего рукодѣлья, нумеръ Ломшайрской газеты и подушка для жирной собаченки, слишкомъ старой и сонной, для того чтобы принимать участіе въ тревогѣ своей госпожи, М-ссъ Тренсомъ не могла на этотъ разъ сократить скучное однообразіе дня своими обычными домашними занятіями. Она вся сосредоточилась на воспоминаніяхъ и мечтахъ: время отъ времени вставала и подходила къ лѣстницѣ, опять возвращалась, сидѣла, недвижно сложивъ руки, безсознательно поглядывая на портретъ, висѣвшій возлѣ нея, и всякій разъ, встрѣтивъ его молодые темные глаза, отворачивалась въ твердою рѣшимости не глядѣть больше.
Наконецъ, какъ будто пораженная какою-нибудь внезапною мыслью или звукомъ, она встала и быстро прошла въ библіотеку. Тутъ она остановилась въ дверяхъ, не говоря ни слова: очевидно ей хотѣлось только посмотрѣть, что тамъ дѣлалось. Человѣкъ лѣтъ семидесяти перебиралъ на большомъ столѣ множество мелкихъ ящиковъ съ насѣкомыми и разными минералогическими образцами. Его блѣдные, кроткіе глаза, впалая нижняя челюсть и тонкія слабыя очертанія всей фигуры никогда не должны были выражать много энергіи физической или нравственной; теперь же къ этому присоединялась нѣкоторая кривизна и дрожаніе членовъ, изобличавшія недавно пережитый припадокъ паралича. Старенькое платье на немъ было тщательно вычищено; мягкіе сѣдые волосы расчесаны; то былъ опрятный старичекъ. Возлѣ него прекрасная охотничья собака, тоже старая, сидѣла на заднихъ лапахъ и внимательно слѣдила за его движеніями. Когда въ дверяхъ показалась м-ссъ Тренсомъ, мужъ ея бросилъ дѣло и съёжился какъ робкое животное въ клѣткѣ, откуда бѣгство невозможно. Онъ сознавалъ въ эту минуту, что дѣлалъ дѣло, за которое его уже не разъ журили прежде -- перебиралъ всѣ свои рѣдкости, съ тѣмъ чтобы уложить ихъ въ новомъ порядкѣ.
Послѣ промежутка, но время котораго жена его стояла совершенно молча, не сводя съ него глазъ, онъ принялся укладывать ящики на мѣста въ шкафъ, находившійся подъ книжными полками въ одномъ углу библіотеки. Когда все было уложено и заперто, м-ссъ Тренсомъ ушла, и перепугавшійся старичекъ усѣлся съ собакой Немвродомъ на диванъ. Заглянувъ въ комнату черезъ нѣсколько минутъ, она увидала, что онъ обвилъ рукою шею Немврода и нашептывалъ ему что-то, какъ маленькія дѣти разсказываютъ свои горести и заботы первому попавшемуся подъ руку предмету, когда думаютъ, что ихъ не видятъ и не слышатъ.
Наконецъ звукъ церковнаго колокола достигъ до слуха м-ссъ Тренсомъ. Она знала, что за дверями уже долженъ быть слышенъ и звукъ колесъ, но не встала и не вышла за дверь. Она сидѣла неподиняшо и слушала; губы у нея побѣлѣли, руки похолодѣли и дрогнули. Неужели это сынъ ѣдетъ? Она давно перешла за пятый десятокъ, и со времени первыхъ радостей объ этомъ любимомъ мальчикѣ, жатва жизни ея была очень скудна. Неужели теперь -- когда волосы ея сѣды, зрѣніе слабо, когда многое, прежде полное прелести, стало смѣшнымъ, какъ устарѣлые мотивы ея арфы, какъ слова романса, потемнѣвшаго отъ времени,-- ей предстоитъ обильная жатва радости? Грѣховные шаги ея оправдаются результатами, стало быть милосердное Провидѣніе благословило, освятило ихъ? Сосѣди не станутъ больше соболѣзновать о ея нуждахъ, о полу-умномъ мужѣ ея, о несчастномъ первенцѣ и ея одинокой жизни: у ней будетъ богатый, умный, можетъ быть нѣжный сынъ. Да; но между ними пятнадцать лѣтъ разлуки и все, что совершилось въ эти пятнадцать лѣтъ и отодвинуло ее на задній планъ въ воспоминаніи и сердцѣ сына. Впрочемъ вѣдь дѣти часто становятся родственнѣе, нѣжнѣе, почтительнѣе, когда ихъ смягчитъ опытъ или они сами сдѣлаются родителями. Можетъ быть, еслибы м-есъ Тренсомъ ждала только сына, она не дрожала бы такъ; но она ждала и внука: и были причины тому, что она не пришла въ восторгъ, когда сынъ написалъ ей только передъ самымъ возвращеніемъ, что у него уже есть наслѣдникъ.