-- Да, сказалъ Лайонъ торжественно, я такъ думаю; всѣ мои размышленія непремѣнно приводили меня къ этому выводу. Ты должна имѣть въ виду, милая, то, что ты была ведена особымъ, необыкновеннымъ путемъ и что тебѣ была дана возможность познать то, чего обыкновенно не знаютъ люди, высоко поставленные. Я намекалъ тебѣ на это въ письмахъ и надѣюсь въ будущемъ распространиться еще больше,
Эсѳирь молчала, но на сердцѣ у нея было неспокойно и невесело. Великій вопросъ будущности заслонился недоумѣніями и затрудненіями, въ которыхъ, ей казалось, и самъ отецъ не въ силахъ будетъ ей помочь. Въ теоріи Промысла было мало утѣшительнаго. Она вдругъ спросила (хотя за. минуту передъ тѣмъ вовсе объ этомъ не думала):
-- Ты былъ еще разъ у Феликса Гольта, папа? Ты о немъ не писалъ мнѣ ни слова.
-- Я былъ у него послѣ послѣдняго моего письма, милая, и бралъ съ собой его мать, которая, мнѣ кажется, сильно разстроила его своими жалобами. Но потомъ я отвелъ ее въ домъ ломфордскаго моего собрата, священника, и возвратился къ Феликсу, и мы наговорились вдоволь.
-- Ты ему разсказалъ все, что случилось -- обо мнѣ, то-есть и о Тренсомахъ?
-- Конечно разсказалъ, и онъ много дивился, потому что ему пришлось многое услышать; вѣдь онъ ничего не зналъ о твоемъ происхожденіи и что у тебя былъ другой отецъ, кромѣ Руфуса Лайона. Я бы низачто не сталъ говорить объ этомъ никому другому, во мнѣ было отрадно высказать всю правду этому молодому человѣку, привязавшему меня въ себѣ всѣмъ сердцемъ, и, надѣюсь, не безъ нѣкоторой пользы для его будущей жизни, когда меня не станетъ.
-- И ты сказалъ ему, какъ пріѣзжали Тренсомы и взяли меня съ собой?
-- Да, я разсказалъ ему все подробно, какъ всегда разсказываю, что живо запечатлѣлось въ моей памяти.
-- И что сказалъ Феликсъ?
-- Да ничего особеннаго, милая, сказалъ Лайонъ, потирай рукою лобъ,