-- Молодой человѣкъ! сказалъ Лайонъ, останавливаясь прямо противъ Феликса: онъ говорилъ быстро, какъ всегда, когда словъ его не сдерживало, не ^угнетало волненіе: мысли приходили къ нему цѣлыми роями и тотчасъ же организовались въ слова.-- Я говорю не о себѣ, потому что я нетолько не желаю, чтобы кто-нибудь думалъ обо мнѣ больше, чѣмъ слѣдуетъ, но я сознаю за собой много такого, что могло бы заставить меня подчиниться терпѣливо даже презрѣнію. Я не требую уваженія къ своимъ лѣтамъ и къ своему сану,-- хочу не корить васъ, но только остановить, предостеречь. Хорошо, что вы говорите прямо, и я не принадлежу къ числу людей, требующихъ отъ молодежи покорнаго молчанія, для того чтобы имъ, старшимъ, можно было разглагольствовать вволю....
-- Младшій изъ друзей Іова,-- продолжалъ священникъ -- оказался мудрѣе всѣхъ, и престарѣлый Илія внималъ откровеніямъ ребенка Самуила. Я особенно долженъ блюсти за собою въ этомъ отношеніи, потому что я чувствую иногда такую потребность высказываться, что мысль бьетъ ко мнѣ клюнемъ, пока не выйдетъ наружу какъ бы то ни было, зачастую иглами и стрѣлами, попадающими въ цѣль. Ботъ почему я усердно молю о терпѣніи, объ умѣньи слушать и молчать, въ чемъ сказывается высшая благодать. Несмотря на то, молодой другъ мой, я считаю своею обязанностью остановить васъ. Искушеніе людей даровитыхъ и воздержныхъ -- гордость и неукротимость нрава, особенно въ тѣхъ мелочахъ жизни, которыя какъ будто нарочно созданы для того чтобы смущать великихъ и сильныхъ людей. Гнѣвныя ноздри и вскинутая голова не могутъ ощущать благоуханій, стелющихся по стезѣ истины. Умъ слишкомъ скорый на презрѣніе и осужденіе
Тутъ дверь отворилась, и Лайонъ пріостановился, но, увидѣвъ только Лидди съ подносомъ, продолжалъ:
-- Точно сжатый кулакъ, способный наносить удары, по неспособный ни принимать, ни раздавать какую бы ни было благодать, хотя бы манну небесную.
-- Я понимаю васъ, вставилъ Феликсъ, добродушно протягивая руку маленькому человѣчку, который во время послѣдней сентенціи подошелъ къ нему совсѣмъ близко.-- Но я не намѣренъ сжимать кулака передъ вами.
-- Хорошо, хорошо, сказалъ Лайонъ, тряся протянутую руку: мы съ вами будемъ видѣться и, надѣюсь, будемъ бесѣдовать съ большей пользой, съ большимъ удовольствіемъ. Останьтесь и напейтесь съ нами чаю: мы по четвергамъ пьемъ чай поздно, потому что дочь моя поздно возвращается съ уроковъ. Теперь она вѣроятно уже возвратилась и сейчасъ сойдетъ къ намъ.
-- Благодарю, я останусь, сказалъ Феликсъ, не изъ любопытства увидѣть дочь священника, по потому, что ему понравился самъ священникъ -- понравился самобытными взглядами и пріемами и ясной прямотою рѣчи, придававшей особенную прелесть даже его слабостямъ. Дочка вѣроятна какая-нибудь жеманная барышня, набожная, чувствительная все на свой, узенькій женскій ладъ, которымъ Феликсъ также мало интересовался, какъ Доркасовыми митингами, житіями благочестивыхъ женъ и всей канителью, нераздѣльной съ конформистскою чопорностью.
-- А можетъ быть черезъ-чуръ люблю ломать и рубить, продолжалъ онъ. Одинъ френологъ въ Глазговѣ сказалъ, что у меня очень развита шишка благоговѣнія; другой, знавшій меня лучше, расхохотался и объявилъ, что напротивъ -- я самый отъявленный атеистъ. Это потому, возразилъ на это френологъ, что онъ крайній идеалистъ и не можетъ найдти ничего достойнаго поклоненія. Разумѣется, я при этомъ легъ на землю и повилялъ хвостомъ отъ удовольстія.
-- Такъ, такъ; и мою голову когда-то изслѣдовали и нашли тоже что-то въ этомъ родѣ. Только, по-моему, это -- сущіе пустяки, тщетныя старанія выполнить языческое правило: "Познавай себя", часто ведущія къ самообольщенію, къ самонадѣянности, несмотря на отсутствіе плода, посредствомъ котораго познается достоинство дерева. А между тѣмъ... Эсѳирь, это м-ръ Гольтъ, съ которымъ я только-что познакомился и бесѣдовалъ съ большимъ удовольствіемъ. Онъ будетъ пить съ нами чай.
Эсѳирь слегка поклонилась, проходя черезъ комнату за свѣчей. Феликсъ всталъ и поклонился, тоже небрежно, хотя подъ этой небрежностью спряталось глубокое изумленіе. Онъ не ожидалъ видѣть въ священнической дочери то, что увидѣлъ. Она какъ-то не вязалась съ его понятіемъ о священническихъ дочеряхъ вообще. Когда она проходила мимо, на него пахнуло тонкимъ ароматомъ сада. Онъ услышалъ легкую походку, переступанье маленькихъ ногъ, увидѣлъ длинную шею и пышный вѣнецъ изъ блестящихъ русыхъ косъ, изъ-подъ которыхъ сбѣгали на затылокъ мелкія кудри,-- во всемъ этомъ сказывалась красавица, и онъ рѣшился взглянуть на нее попристальнѣе. Красавица всегда неестественна, красива только искуственной красотой; но красавица въ видѣ дочери стараго пуританина была ужъ окончательной нелѣпостью.