Борьба этой ночи была маленькимъ образчикомъ борьбы, послѣдовавшей дальше. На слѣдующее утро Лайонъ узналъ исторію своей гостьи. Она была дочерью французскаго офицера, павшаго во время русской кампаніи. Она бѣжала изъ Франціи въ Англію съ большими затрудненіями къ мужу, молодому англичанину, съ которымъ она сошлась во время его пребыванія плѣннымъ въ Везулѣ, гдѣ она жила у родныхъ, и за котораго вышла замужъ противъ желанія своей семьи. Мужъ ея служилъ въ ганноверской арміи, получилъ отпускъ, для того чтобы съѣздить въ Англію по собственнымъ своимъ дѣламъ, и былъ взятъ но подозрѣнію въ шпіонствѣ. Вскорѣ послѣ ихъ женитьбы, его перевели въ другой городъ, ближе къ берегу, и она осталась въ томительной неизвѣстности насчетъ его. Наконецъ пришло письмо, въ которомъ онъ извѣщалъ ее, что вслѣдствіе обмѣна плѣнныхъ онъ уже въ Англіи, что она должна употребить всевозможныя усилія, чтобы пріѣхать къ нему, а пусть по прибытіи въ Англію отправитъ къ нему извѣщеніе по лондонскому адресу, который оказался приложеннымъ къ его письму. Боясь сопротивленія друзей, она уѣхала тайкомъ отъ нихъ съ самымъ ничтожнымъ запасомъ денегъ. Послѣ многихъ тяжелыхъ испытаній въ дорогѣ, она пріѣхала въ Саутемптонъ совсѣмъ больная. Тутъ у нея родился ребенокъ. Она тотчасъ же написала мужу, изъ ожиданіи его отвѣта должна была заложить большую часть своего платья и цѣнныхъ бездѣлушекъ. Онъ убѣждалъ ее пріѣхать въ Лондонъ, гдѣ онъ будетъ ее ждать въ Belle Sauvage, прибавляя, что самъ онъ бѣдствуетъ и не можетъ пріѣхать къ ней, а что когда она будетъ въ Лондонѣ, они сядутъ на корабль и уѣдутъ вмѣстѣ. Пріѣхавъ въ Belle Sauvage, бѣдняжка тщетно прождала мужа три дня: на четвертый пришло письмо, написанное незнакомой рукой, и она прочла, что въ послѣднія минуты жизни, онъ просилъ друга написать ату записку, чтобы извѣстить ее о своей смерти и посовѣтовать ей возвратиться къ друзьямъ. Ей ничего больше и не оставалось, но у нея не было ни силъ, ни денегъ; въ тотъ вечеръ, когда она обратилась къ милосердію Лайона, она продала послѣднія вещи, чтобы имѣть возможность поѣсть и накормить ребенка. Она только не могла разстаться съ обручальнымъ кольцомъ и съ медальономъ съ волосами мужа и его вензелемъ. Точно такой же медальонъ, сказала она былъ и у ея мужа на часовой цѣпочкѣ, только въ немъ хранились ея волосы и былъ ея вензель. Это драгоцѣнное воспоминаніе висѣло у нея на шеѣ на шнурочкѣ, потому что она продала золотую цѣпочку, на которой прежде его носила.
Единственной гарантіей разсказа, кромѣ наивной кротости лица ея, была маленькая пачка бумагъ, оказавшихся у нея въ карманѣ и заключавшая въ себѣ нѣсколько писемъ ея мужа, письмо, извѣщавшее о его смерти, и свидѣтельство о бракосочетаніи. Все это было очень похоже на вымышленную исторію, но Лайонъ не усомнился ни на одну минуту. Онъ считалъ невозможнымъ подозрѣвать женщину съ такимъ ангельскимъ лицомъ, но онъ тѣмъ сильнѣе подозрѣвалъ ея мужа. Онъ въ душѣ порадовался, что она не сохранила у себя адреса, по которому мужъ просилъ писать къ нему въ Лондонъ, потому что это отнимало всякую возможность узнать что-нибудь о немъ. Правда, можно было бы навести справку въ Везулѣ и пригласить ея друзей къ участію въ розыскахъ. Лайонъ сознавалъ, что такъ и слѣдовало бы сдѣлать, но это могло потребовать впослѣдствіи такой тяжелой жертвы, на которую онъ не считалъ себя способнымъ, да и самой Анетъ не хотѣлось безъ крайней надобности возвращаться къ родственникамъ.
Между тѣмъ онъ видѣлъ ясно, что если даже удастся вырвать съ корнемъ безумную страсть, ему все-таки не быть больше полезнымъ и достойнымъ священникомъ, не знать душевнаго покоя. Эта женщина была ревностной католичкой; десять минутъ ея безхитростной рѣчи убѣдили его въ этомъ. Еслибъ даже ея положеніе было не такъ двусмысленно,-- соединеніе съ католичкой было бы несомнѣннымъ духовнымъ паденіемъ. Паденіемъ было ужъ и то, что ему страстно хотѣлось убѣжать въ какія-нибудь дебри, гдѣ бы не было церквей, гдѣ бы некому было упрекать его, гдѣ бы можно было жениться на этой милой женщинѣ и познать тихое, семейное счастье. Вся нѣжность, вся страсть, обыкновенно но мелочи разбрасываемыя по всей молодости, внезапно разомъ проснулись въ Лайонѣ, какъ въ нѣкоторыхъ пробуждается спеціальное призваніе позднимъ, нежданнымъ стеченіемъ обстоятельствъ. Любовь его была первой любовью непочатаго, молодаго сердца, полнаго наивнаго удивленія и благоговѣнія. Но что для одного человѣка составляетъ недостижимый идеалъ добродѣтели, то для другаго -- отступничество, дезертирство, паденіе съ пьедестала нравственнаго величія.
Кончилось тѣмъ, что Анета осталась у него въ домѣ. Онъ старался сначала вселить участіе къ ней въ почтенныхъ матронахъ конгрегаціи, смертельно боясь вмѣстѣ съ тѣмъ, чтобы онѣ не завладѣли ею такъ, чтобы ему не было къ ней и подступа. Но почтенныя матроны отнеслись къ дѣлу холодно: женщина эта все-таки была ни болѣе ни менѣе, какъ бродягой. Дайона находили непростительно слабымъ въ этомъ отношеніи -- попеченія его о ней казались преувеличенными и неприличными. Молодая француженка, не умѣвшая объясняться на ихъ языкѣ какъ слѣдуетъ, была въ глазахъ матронъ и ихъ мужей ничуть не достойнѣе участія и сожалѣнія всякой другой молодой женщины въ двусмысленномъ положеніи. Онѣ готовы были сдѣлать подписку, чтобы дать ей возможность отправиться на родину, или если она хочетъ остаться здѣсь, доставить ей работу и постараться обратить ее изъ папства. Дайона это ужасно обрадовало. У него теперь была причина оставить Анету у себя. Она была такъ слаба и безпомощна, что нечего было и думать предоставлять ее собственной заботѣ, собственнымъ силамъ.
Но конгрегація смотрѣла на это иначе. Она видѣла, что священникъ былъ подъ вліяніемъ злаго духа: проповѣди его утратили прежній пылъ; онъ сталъ избѣгать общества братьевъ; о немъ шли весьма неблаговидные толки. Община обратилась къ нему съ формальнымъ предостереженіемъ, но онъ отозвался на него твердой рѣшимостью настоять на своемъ. Онъ согласился съ тѣмъ, что внѣшнія обстоятельства, въ связи съ особеннымъ настроеніемъ духа, весьма могутъ препятствовать надлежащему исполненію обязанностей, и потому самое лучшее -- отказаться вовсе отъ этихъ обязанностей.
Много было сожалѣній, увѣщеваній остаться, но онъ объявилъ, что въ настоящее время ему нельзя высказаться опредѣлительнѣе; онъ желалъ только подтвердить торжественно, что Анета Ледрю, хоть слѣпая въ духовномъ отношеніи, въ отношеніи мірскомъ женщина добродѣтельная и непорочная. Больше ничего не было сказано, и онъ уѣхалъ въ дальній городъ. Тутъ онъ содержалъ Анету и ребенка на прежнія сбереженія и на то, что заработывалъ корректурами. Анета была одною изъ безпомощныхъ, ангело-подобныхъ женщинъ, принимающихъ все, какъ манну небесную: образъ обожаемаго св. Іоанна желалъ, чтобы она оставалась съ нимъ, и ей больше ничего не было нужно. Между тѣмъ Лайонъ цѣлый годъ не рѣшался сказать Анетѣ, что онъ ее любитъ: онъ боялся ея. Онъ зналъ, что она была далека отъ мысли о возможности любви между ними: ей даже и въ голову не приходило, что имъ не слѣдовало жить вмѣстѣ. Она никогда не узнала, никогда даже не спрашипала, отчего онъ покинулъ священническій санъ. Она также мало сознавала чуждый міръ, въ которомъ жила, какъ птичка въ гнѣздышкѣ: буря разразилась надъ прошлымъ и засыпала его лавиной, но она осталась цѣла и въ теплѣ -- пищи не занимать стать, и дитя цвѣтетъ здоровьемъ. Она даже какъ будто не думала ни о священникѣ, ни о необходимости окрестить ребенка; а Лайонъ также боялся говорить съ нею о религіозныхъ вопросахъ, какъ и о вопросахъ любви. Онъ боялся всего, что бы могло внушить ей отвращеніе къ нему, оттолкнуть ее отъ него. Онъ боялся посягнуть на ея беззатѣйливое, простодушное довольство. Въ эти дни его религіозныя убѣжденія не ослабѣли и не заснули; напротивъ: они были жизненнѣе, сознательнѣе, чѣмъ когда-либо. Онъ сознавалъ свое безсиліе въ тяжелой борьбѣ. Ему было ввѣрено сокровище; онъ его отбросилъ, отринулъ: онъ считалъ себя дезертиромъ. Невѣріе, скептическія мысли никогда не доходили до глубины его души и не пользовались полнымъ ея сочувствіемъ. Молитвы его переполнились сознаніемъ какой-то новой струи -- чего-то выше, сильнѣе безусловнаго повиновенія, безусловной покорности: онѣ сложились въ постоянные, непрерывные вопли и исповѣди, возроставшіе моментами до мольбы о ниспосланіи страшнаго кризиса -- пробужденія дремлющаго духовнаго сознанія, прежней духовной чуткости. Лайонъ покажется быть можетъ очень простенькой, незатѣйливой личностью, съ жалкими, узенькими теоріями; но ни одна изъ нашихъ теорій не достаточно широка для того, чтобы обнять всѣ возможныя случайности, и въ концѣ человѣческой борьбы тяжкая кара ожидаетъ тѣхъ, кто изъ фаланги героевъ падаетъ въ толпу, ради которой герои бьются и умираютъ.
Пришелъ наконецъ день, когда Анета узнала тайну Лайона. У ребенка шли зубы; онъ похварывалъ и сдѣлался безпокойнымъ. Лайонъ, несмотря на сильную работу и на потребность отдохнуть въ часы досуга, взялъ ребенка отъ матери, немедленно по возвращеніи домой, и принялся ходить съ нимъ по комнатѣ, всячески успокоивая и развеселяя его. Болѣе сильныя руки, новыя ощущенія немедленно утолили боль, успокоили тревогу, и ребенокъ заснулъ у него на плечѣ. Но боясь, чтобы малѣйшее движеніе не разбудило его, онъ присѣлъ и продолжалъ держать его на рукахъ.
-- Вы хорошо умѣете няньчить, сказала Анета одобрительно. А прежде вы никогда не няньчили?
-- Нѣтъ, сказалъ Лайонъ. У меня не было ни братьевъ, ни сестеръ.
-- Отчего вы не женились? Анетѣ до сихъ поръ не приходило въ голову предложить ему этотъ вопросъ.