Онъ поглядѣлъ въ сторону близорукими глазами и увидѣлъ что-то лежавшее возлѣ изгороди. Онъ подошелъ ближе и нашелъ молодую женщину съ ребенкомъ на рукахъ. Она заговорила и еще тише прежняго:
-- Я умираю съ голоду; Бога ради возьмите ребенка.
Блѣдное лицо и нѣжный голосъ говорили такъ убѣдительно, что Лайонъ, не мало немедля, взялъ ребенка на руки и сказалъ:
-- Можете вы идти возлѣ меня?
Она привстала и пошатнулась.
-- Обопритесь на меня, сказалъ Лайонъ. И такимъ образомъ они пошли потихоньку впередъ -- священникъ въ первый разъ въ жизни съ ребенкомъ на рукахъ.
Онъ не могъ ничего придумать лучше, какъ взять ихъ къ себѣ въ домъ; это былъ самый легкій способъ спасти женщину отъ неминуемой погибели и найдти средства помочь ей, впослѣдствіи болѣй существеннымъ образомъ. Она была такъ слаба, что не сказала ни одного слова, пока они не вошли въ комнату и онъ не усадилъ ее возлѣ очага. Старую служанку трудно было бы удивить какимъ-нибудь благодѣяніемъ ея господина; она молча и безпрекословно взяла ребенка, пока Лайонъ снималъ съ матери мокрый платокъ и поилъ ее теплымъ. Потомъ ему не оставалось ничего, кромѣ какъ посмотрѣть на нее, и онъ увидѣлъ прелестнѣйшее личико съ спокойной кротостью выраженія краше всякой улыбки. Она постепенно приходила въ себя, потянулась, защитила глаза изящной рукою отъ огня и посмотрѣла на ребенка, лежавшаго противъ нея, на колѣняхъ у старой служанки. Ребенокъ ѣлъ съ ложки съ большимъ удовольствіемъ и тянулся голыми ножками къ теплому камину. Когда сознаніе вызвало въ ней ясное воспоминаніе о недавнемъ бѣдствіи, она посмотрѣла на Лайона, стоявшаго возлѣ, и сказала нѣжно-прерывистымъ голоскомъ:
-- Я знала, что у васъ доброе сердце, когда вы только сняли шляпу. Вы похожи на образъ bien-aimé Saint-Jean.
Благодарный взглядъ голубыхъ глазъ изъ-подъ длинныхъ рѣсницъ былъ новымъ лучемъ счастья для Руфуса; ему казалось, будто до тѣхъ поръ никогда никакая женщина не смотрѣла на него. Однако, эта бѣдняжка была очевидно темной французской католичкой -- избалованной, изнѣженной, судя по ея рукамъ. Онъ былъ въ волненіи; онъ чувствовалъ, что допрашивать ее было бы жестоко, и потому только предложилъ ей покушать немного. Она поѣла съ видимымъ удовольствіемъ, не сводя глазъ съ ребенка, потомъ въ порывѣ искренней благодарности привстала, сжала руку служанки и сказала: "О, какъ вы добры!""
Вечеръ прошелъ; сдѣлали постель для незнакомки, а Лайонъ все еще не рѣшился спросить, какъ ее зовутъ. Самъ онъ вовсе не ложился въ эту ночь. Онъ провелъ ее въ страшной борьбѣ съ сатаной. Онъ точно съ ума сошелъ. Дикія видѣнія невозможнаго будущаго приступали къ нему. Ему все чудилось, что у этой женщины есть мужъ; ему хотѣлось имѣть право называть ее своей, вѣчно любоваться на ея красоту; хотѣлось, чтобъ она любила и ласкала его. И что для массы людей было бы только однимъ изъ простительныхъ, мимолетныхъ увлеченій преходящимъ очарованіемъ, которое разсѣялось бы при дневномъ свѣтѣ, при столкновеніи съ той обыденной, будничной жизнью, которая сказывается въ обыденной будничной разсудительности,-- то для него было цѣлымъ душевнымъ кризисомъ. Онъ былъ точно въ бреду и самъ сознавалъ, что бредилъ. Эти безумныя желанія не вязались съ значеніемъ христіанскаго священника. Мало того, проникая душу его тропическимъ зноемъ, освѣщая все въ немъ самомъ и вокругъ него новымъ, небывалымъ свѣтомъ, они были несовмѣстны съ тѣмъ понятіемъ о мірѣ, которое составляло сущность его вѣры. Всѣ неугомонныя сомнѣнія, носившіяся безплотными призраками вокругъ вѣры, сильной всею мощью нравственнаго неуклоннаго убѣжденія, теперь превратились въ плоть и кровь. Пытливость вдругъ сдѣлалась смѣлой и дерзкой: то былъ ужъ не тонкій, вкрадчивый скептицизмъ, а явное богохульное безвѣріе; то была не обдуманная, холодная, анализирующая мысль, но голосъ неудержимой страсти. Однако онъ не переставалъ видѣть въ этомъ искушеніе: убѣжденіе, бывшее прежде закономъ лучшей его жизни, сохранилось въ немъ въ образѣ угрызенія совѣсти.