Почти всѣ въ Треби, думая о Лайонѣ и его дочери, также удивлялись Эсфири, какъ Феликсъ. Ее не долюбливала церковь и конгрегація отца. Наименѣе взыскательные говорили, что она черезъ-чуръ жеманна и горда; болѣе строгіе судьи находили, что Лайону не слѣдовало вводить такую дочь въ кругъ богобоязненныхъ людей, что напрасно онъ увлекся суетнымъ желаніемъ сдѣлать изъ нея исключительное совершенство и послалъ ее во французскій пансіонъ, гдѣ она понабралась понятій и привычекъ нетолько свыше своего положенія, но и такихъ свѣтскихъ и суетныхъ, что они не могли бы быть допущены ни въ какомъ положеніи и званіи. Но никто не зналъ, что за женщина была ея мать, потому что Лайонъ никогда ничего не говорилъ о своей прошлой жизни. Когда въ 1825 году его избрали пастыремъ въ Треби, всѣмъ было извѣстно, что онъ вдовѣлъ уже нѣсколько лѣтъ, что при немъ жила только слезоточивая и многострадальная Лидди, и что дочь его была еще въ пансіонѣ. Эсѳирь переѣхала на житье къ отцу всего только дна года и принялась учить дѣтей но городу. Вскорѣ по возвращеніи домой, она возбудила страсть въ двухъ юныхъ диссентерскихъ сердцахъ, облачавшихся въ изящнѣйшіе жилеты -- часть туалета, въ то время игравшую очень видную роль въ Треби, судя по достоинству матеріи и личнымъ свойствамъ тѣхъ, на комъ она красовалась,-- и внушила почтительное удивленіе дѣвочкамъ различнаго возраста -- ученицамъ. Знаніе французскаго языка придало даже нѣкоторое изящество самой Треби, сравнительно съ другими ярморочными городами. Но во всѣхъ другихъ отношеніяхъ она не пользовалась большимъ кредитомъ. Почтенныя диссентерскія матроны боролись между опасеніемъ, чтобы сыновья ихъ не вздумали жениться на ней, и досадой на нее за то, что она относилась къ этимъ безукоризненнымъ молодымъ людямъ съ презрѣніемъ, совершенно невыносимымъ въ дочери священника. Нетолько потому, что такое родство возложило бы обязанность выказать исключительное христіанское смиреніе, но и потому что съ свѣтской точки зрѣнія бѣдный священникъ долженъ быть ниже содержащихъ его достаточныхъ прихожанъ. Въ тѣ времена проповѣдники, оплачиваемые добровольнымъ сборомъ, были почти на такомъ же счету, какъ духовенство, собиравшее подать натурой. Удивлялись его дарованіямъ, проливали слезы на его проповѣдяхъ подъ нарядными шляпками; но и самый жидкій чай считался достаточно хорошимъ для него; а когда онъ отправлялся на благотворительную проповѣдь въ чужой городъ, ему отводили самую дрянную спальню и подчивали самымъ дряннымъ домашнимъ виномъ. Такъ-какъ почтительность прихожанъ относилась главнымъ образомъ къ отвлеченному пастору, къ идеалу пастора, то добрые диссентеры сплошь и рядомъ подмѣшивали къ восхваленіямъ чисто духовныхъ даровъ священника значительную долю критики и презрѣнія къ бренному сосуду, содержавшему въ себѣ эти сокровища. М-ссъ Мускатъ и м-ссъ Нутвудъ, примѣняя принципъ христіанскаго равенства, говорили, что у Лайона много странностей, что ему не слѣдовало бы позволять дочери такъ неприлично тратиться на перчатки, башмаки и чулки, хотя бы эти траты оплачивались собственнымъ ея трудомъ. Что же касается до церковниковъ, приглашавшихъ м-ссъ Лайонъ давать уроки въ ихъ семьяхъ, то они съ глубокимъ сердечнымъ сокрушеніемъ распространялись при всякомъ удобномъ случаѣ о несоотвѣтственности между свѣтскими преимуществами и диссентерствомъ, между ежедневными религіозными митингами и болтовней на такомъ живомъ и суетномъ языкѣ, какъ французскій. Эсѳирь сама подумывала иногда о нелѣпомъ контрастѣ между любимыми своими занятіями и условіями своей доли. Она знала, что люди, которыхъ она считала верхомъ изящества, относились къ диссентерству съ презрѣніемъ; подруги ея во Франціи и въ англійскомъ пансіонѣ, гдѣ она была младшей учительницей, находили ужасно смѣшнымъ и дикимъ имѣть отцомъ диссентерскаго проповѣдника; а когда одна изъ ея задушевнѣйшихъ пріятельницъ по пансіону уговорила своихъ родителей взять Эсѳирь гувернанткой къ младшимъ сестрамъ,-- всѣ ея врожденныя стремленія къ роскоши, къ изяществу и презрѣніе къ ложной, мнимой порядочности усилились, развились въ средѣ богатой и безукоризненно порядочной семьи. Однако она скоро стала тяготиться зависимостью. Ей захотѣлось пожить дома съ отцомъ, хотя она во все время пребыванія въ пансіонѣ придумывала всевозможныя средства избѣгнуть этой грустной необходимости. Жизненный опытъ научилъ ее предпочитать сравнительную независимость. Но и тутъ она была недовольна своей жизнью: она оказалась въ невѣжественной, грубой, скучной средѣ, изъ которой не вітдѣла рѣшительно никакого исхода. Эслибъ даже она рѣшилась идти прямо наперекоръ отцу и отвернуться отъ ненавистныхъ диссентеровъ, посѣщеніе Требіанской церкви точно также не удовлетворило бы ее. Есеирь тяготилась не религіозными различіями, но различіями соціальными, и ея изящному, прихотливому вкусу было бы также не по себѣ въ обществѣ Весовъ, какъ и въ обществѣ Мускатовъ. Весы говорили неправильно по-англійски и играли въ вистъ; Мускаты говорили точно также неправильно и зачитывались "Евангелическимъ Магазиномъ". Нефири не нравилось ни то, ни другое, у нея была одна изъ исключительныхъ организацій: чуткая, впечатлительная до послѣдней крайности, но вмѣстѣ съ тѣмъ сильная и здоровая; она живо чувствовала тончайшіе оттѣнки въ пріемахъ, малѣйшія различія въ тонѣ и въ удареніи; у нея былъ свой собственный маленькій кодексъ понятій и представленій о запахахъ и цвѣтахъ, о внѣшности и пріемахъ, которымъ она втайнѣ осуждала или освящала всѣхъ и все. И она была очень довольна и собой и своимъ утонченнымъ вкусомъ, не сомнѣваясь въ своемъ превосходствѣ надъ всѣмъ окружающимъ. Ее тѣшило, что самыя порядочныя и самыя хорошенькія дѣвушки въ пансіонѣ говорили всегда, что ее можно принять за кровную аристократку. Еи хорошенькій подъемъ, обтянутый шелковымъ чулкомъ, узенькая пяточка въ лайковой туфелькѣ, безукоризненные ногти и тонкая изящная рука были предметами искренняго удовольствія для нея; она чувствовала, что эти природныя преимущества давали ей привиллегію употреблять только тончайшіе батистовые платки и самыя свѣжія перчатки. Всѣ ея деньги уходили на удовлетвореніе такимъ изящнымъ прихотямъ, и нельзя сказать, чтобы она страдала угрызеніями совѣсти. Она все-таки сознавала себя великодушной, она видѣла въ этомъ только признакъ щедрости. Она терпѣть не могла мелочныхъ расчетовъ при первомъ обращеніи къ сострадательности, готова была высыпать весь кошелекъ. Если она замѣчала какую-нибудь потребность или какое-нибудь желаніе у отца, она немедленно и неожиданно для него спѣшила удовлетворить ихъ. Но у добраго старика такъ рѣдки были какія-либо потребности или желанія -- кромѣ постояннаго, пламеннаго желанія видѣть ее глубоко убѣжденной въ истинахъ, которымъ самъ онъ былъ преданъ, всей душой, видѣть ее достойнымъ членомъ церкви.
Лайону казалось, что онъ любилъ эту суетную дѣвушку больше, чѣмъ слѣдовало ему, какъ священнику и блюстителю общественной нравственности. Онъ молился объ ней со слезами, смиренно упрекая себя въ ея недостаткахъ и давая себѣ слово исправлять ихъ во мѣрѣ силъ; но сходя внизъ, онъ тотчасъ же становился опять покорнѣйшимъ слугой ея малѣйшихъ желаній, оправдываясь въ душѣ тѣмъ, что рѣдкое противорѣчіе можетъ придать его нравоученіямъ совершенно ненужную, обидную рѣзкость, вопреки закону салическому и всякимъ другимъ законамъ, изобрѣтеннымъ со временъ Адама и Евы, царицы всегда были и будутъ, и въ маленькомъ темненькомъ домикѣ священника на Мальтусовомъ подворьѣ жила-была граціозная царица Эсѳирь.
Перевѣсъ, власть всегда на сторонѣ болѣе сильной воли, говорятъ многіе докторальнымъ тономъ, не допускающимъ поясненій или исключеній. Но что такое сила? Слѣпой произволъ, не знающій страха, не знающій удержа, не видящій многосложныхъ послѣдствій -- пораженій и ранъ тѣхъ, кого онъ стягиваетъ веревками? Ограниченность ума, не постигающая потребностей внѣ своихъ собственныхъ, не видящая дальше сегодняшняго дня, облекающаяся торжественной напыщенностью изъ-за всякаго пустяка и считающая великую силу самоотреченія безсиліемъ, слабостью? Есть самоотреченіе, самоуничиженіе, свойственное, доступное только широкимъ, сильнымъ, любящимъ душамъ; и сила часто синонимъ добровольнаго подчиненія неисправимой слабости.
Эсѳирь любила отца: она признавала въ немъ прямоту, честность, быстроту соображенія, несмотря на гнетъ скучной набожности, систематически искавшей въ жизни и въ исторіи все наименѣе интересное и романтичное. Но онъ ходилъ всегда въ старомъ, потертомъ платьѣ, и она не любила гулять съ нимъ, потому что, когда кто заговаривалъ съ нимъ на улицѣ, вмѣсто того чтобы сказать что-нибудь о погодѣ и пройдти дальше, онъ пускался въ отвлеченныя разсужденія о путяхъ божественнаго Промысла или принимался разсказывать какой нибудь случай изъ жизни преподобнаго Бакстера. Эсѳирь смертельно боялась казаться смѣшной даже въ глазахъ вульгарныхъ требіанцевъ. Ей думалось, что она любила бы мать больше, чѣмъ отца, и ей было жаль, что она не могла составить себѣ яснаго представленія о ней.
Въ ней сохранилось только смутное воспоминаніе объ очень далекомъ прошедшемъ, когда ей было года четыре-пять, когда чаще всего она произносила слово мама; когда тихій голосъ нашептывалъ ей ласковыя французскія слова, а она въ свою очередь повторяла эти слова тряпичной куклѣ; когда тоненькая, бѣлая рука, совсѣмъ непохожая на всѣ руки, двигавшіяся вокругъ нея впослѣдствіи, гладили ее, ласкала, одѣвала; потомъ она какъ-то очутилась съ куклой возлѣ постели, на которой лежала маыа и не двигалась; пришелъ отецъ и увелъ ее. Когда возникло ясное, послѣдовательное воспоминаніе, не было больше ни тихаго, ласкающаго голоса, ни маленькой бѣлой руки. Она знала, что мать ея была француженка, что она перешла черезъ много горестей и нуждъ, что ее звали въ дѣвушкахъ Анетой Ледрю. Отецъ не сказалъ ей больше ничего; и разъ въ дѣтствѣ, когда она предложила ему какой-то вопросъ, онъ сказалъ ей: Эсѳирь, мы будемъ пока только думать о твоей мама; мы поговоримъ о ней тогда, когда тебѣ наступитъ пора выдти замужъ и разстаться со мною; я отдамъ тебѣ ея кольцо и все, что принадлежало ей; но, безъ крайней надобности, я не могу разрывать сердца разговорами о томъ, что было и чего нѣтъ.-- Эсѳирь никогда не забывала этихъ словъ, и чѣмъ старше становилась, тѣмъ невозможнѣе казалось ей безпокоить отца распросами о прошломъ.
Онъ не любилъ говорить о прошломъ по различнымъ причинамъ. Отчасти потому, что у него не хватало духу сказать Эсѳири, что онъ въ сущности не отецъ ей: у него не хватало духу отречься отъ той нѣжности, которую вызывала въ ней вѣра въ ихъ тѣсное родство. Отчасти и потому, что онъ боялся раздражить ее сознаніемъ въ такомъ продолжительномъ обманѣ. Но были еще и другія причины его умалчиванія -- причины, которыхъ нельзя было бы передать дѣвушкѣ.
Двадцать два года тому назадъ, когда Руфусу Лайону было не болѣе тридцати шести лѣтъ, онъ былъ уважаемымъ пасторомъ большой индепендентской конгрегаціи одного изъ южныхъ приморскихъ, портовыхъ городовъ. Онъ былъ холостъ и на всѣ увѣщанія друзей, говорившихъ ему, что представителю индепендентской церкви необходимо быть женатымъ, отвѣчалъ, что св. Павелъ допускалъ бракъ въ видѣ исключенія, а не въ видѣ правила; что хотя священнику позволяется имѣть жену, но что онъ, Руфусъ Лайонъ, не желаетъ воспользоваться этимъ позволеніемъ, находя свои занятія и другіе труды своего призванія всепоглощающими и несовмѣстными съ условіями семейной жизни. О матеряхъ Израиля могутъ печься тѣ, у которыхъ нѣтъ спеціальнаго дѣла. Церковь и конгрегаціи гордились имъ; ему дѣлали различныя оваціи, съ почетомъ приглашали на ежегодныя проповѣди въ отдаленные города. Перечисляя знаменитыхъ проповѣдниковъ, упоминали и о Руфусѣ Лайонѣ, говоря, что онъ честь и слава индепендентства, что проповѣди его отличаются краснорѣчіемъ и ученостью, и что при замѣчательной учености, въ немъ несомнѣнны признаки истиннаго, духовнаго призванія. Но вдругъ этотъ ясный, блестящій свѣточъ померкъ и угасъ: Лайонъ отказался отъ мѣста и выѣхалъ изъ города.
Страшный кризисъ наступилъ для него: религіозное сомнѣніе и вновь пробудившаяся страсть слились въ одинъ бурный потокъ и парализовали въ немъ проповѣдническія дарованія. Жизнь его до тридцати шести лѣтъ была исторіей чисто религіозныхъ и ученыхъ стремленій: онъ увлекался только доктринами, аргументаціей въ пользу праваго дѣла; грѣхи его были только грѣхами личнаго тщеславія (къ такихъ формахъ, въ какихъ мыслимо тщеславіе въ человѣкѣ, избравшемъ карьеру инденендентскаго проповѣдника), или увлеченіями черезъ-чуръ неугомоннаго ума, безъ устали пытавшаго тайны, переданныя намъ откровеніемъ свыше, и такимъ образомъ препятствуя полному насыщенію души божественною правдой. Даже въ то время сравнительной молодости, его несвѣтскость, недогадливость въ мелочахъ (потому что все его вниманіе было сосредоточено на широкихъ, глубокихъ вопросахъ жизни) придавали нѣкоторую странность его пріемамъ и внѣшности. И хотя въ его выразительномъ лицѣ было много прекраснаго, вся его личность казалось такою неподходящей къ общепринятымъ условіямъ порядочности, что изящныя дамы и кавалеры обыкновенно смѣялись надъ нимъ, какъ вѣроятно смѣялись надъ Джономъ Мильтономъ въ былое время и еще больше надъ тѣмъ худенькимъ, невзрачнымъ апостоломъ, который проповѣдывалъ по улицамъ Эфеса новыя воззрѣнія на новую религію, воззрѣнія, встрѣчавшія единодушное недовѣріе.-- Руфусъ Лайонъ былъ такимъ же чудакомъ - апостоломъ митинговъ Скиперсъ-Лана. Можно ли было предположить, что такой человѣкъ сдѣлается героемъ романа? А между тѣмъ онъ дѣйствительно сдѣлался героемъ романа.
Однажды вечеромъ въ 1812 году Лайонъ возвращался съ деревенской проповѣди. Онъ шелъ обычнымъ скорымъ шагомъ, глубоко погруженный въ задумчивость, не замѣчая кустовъ и деревьевъ, тянувшихся вдоль изгороди, при слабомъ свѣтѣ луны, какъ вдругъ ему вздумалось посмотрѣть, не забылъ ли онъ взять съ собою тоненькую книжку, въ которую вписывалъ вклады. Онъ остановился, разстегнулъ верхнюю рясу и ощупалъ всѣ карманы, потомъ снялъ шляпу и посмотрѣлъ въ нее. Книги не оказывалось, и онъ уже готовъ былъ идти дальше, какъ вдругъ ему послышался тихій, нѣжный голосъ, съ сильнымъ иностраннымъ акцентомъ:
-- Сжальтесь надо мной!