Матери сплошь и рядомъ гораздо больше думаютъ о себѣ, чѣмъ о своихъ дѣтяхъ, и когда дѣти переростутъ ихъ и уйдутъ отъ нихъ въ школу или въ жизнь, у нихъ остаются огромные пробѣлы времени, которые онѣ наполняютъ не молитвами за своихъ дѣтей, не перечитываніемъ старыхъ писемъ, не благословленіемъ тѣхъ, кто смѣнилъ ихъ въ ближайшихъ заботахъ объ ихъ кровныхъ. М-ссъ Тренсомъ была не изъ числа кроткихъ, любящихъ и тихо льющихъ слезы женщинъ. Она, какъ большинство молодыхъ матерей, воображала, что съ рожденіемъ хорошаго мальчика, чаша счастія ея наполнится; но потомъ она прожила такъ долго въ разлукѣ съ этимъ мальчикомъ, что оказалась наконецъ лицомъ къ лицу съ сыномъ, котораго побаивалась, къ которому не знала, какъ подойдти. А между тѣмъ Гарольдъ былъ добрымъ сыномъ: онъ цѣловалъ у матери руку, предоставилъ ей выбирать все, что ей больше нравилось для дома и для сада, спрашивалъ, какихъ лошадей хочется ей пріобрѣсти для новой кареты, и сильно заботился о томъ, чтобы она была самой блестящей и самой представительной особой всего околотка. Она тяготилась всѣмъ этимъ: это не удовлетворяло ее; однако, еслибъ этому надлежало прекратиться и уступить мѣсто другому,-- она была слишкомъ неувѣрена въ чувствахъ Гарольда, для того чтобы представить себѣ ясно, чѣмъ могло быть это другое. Тончайшія нити, невидимыя для глаза, искусно продернутыя сквозь чувствительную кожу, такъ что малѣйшее передвиженіе ихъ, малѣйшее поползновеніе порвать ихъ причинило бы страшное мученіе,-- могутъ быть иногда хуже, тяжеле цѣпей. М-ссъ Тренсомъ чувствовала на. себѣ такія роковыя нити, и горечь безвыходнаго рабства тѣсно связывалась съ роскошнымъ комфортомъ дома, водвореннымъ Гарольдомъ съ магической быстротой. Ни одно изъ ея ожиданій не сбылось. Еслибъ Гарольдъ выказывалъ хоть малѣйшее желаніе видѣть ее у себя въ комнатѣ -- еслибъ онъ въ самомъ дѣлѣ дорожилъ ея мнѣніемъ -- еслибъ онъ былъ тѣмъ, чѣмъ ей хотѣлось видѣть его въ глазахъ людей ея кружка,-- еслибъ все прошлое можно было разсѣять, уничтожить безъ всякаго слѣда,-- она была бы рада, даже счастлива; но теперь она стала вспоминать съ сожалѣніемъ о тѣхъ дняхъ, когда она сиживала одинока въ старомъ креслѣ и все ожидала, все мечтала о чемъ-то, что должно было случиться. Однако все это далеко и глубоко таилось у нея на сердцѣ и вырывалось только изрѣдка коротенькимъ горькимъ восклицаніемъ или глубокимъ вздохомъ, и то наединѣ съ Деннеръ. Она казалась совершенно счастливой, расхаживая по дому и по саду и наблюдая за передѣлками и перестройками. Разъ, однако, когда она была въ паркѣ, тоже для того чтобы взглянуть на какія-то производившіяся тамъ работы, подвернулась личность, которой она высказала косвеннымъ образомъ долю своей внутренней тревоги.
Она стояла на широкой, песчаной дорожкѣ; длинныя вечернія тѣни лежали вдоль травы; освѣщеніе казалось особенно блестящимъ, вслѣдствіе множества зарумяненныхъ и позолоченныхъ деревъ. Садовники проворно работали; вновь взрытая почва издавала пріятный, сильный ароматъ; маленькій Гарри вертѣлся съ Невмродомъ около стараго Тренсома, покоившагося въ низенькомъ садовомъ креслѣ. Сцена была изящной картиной англійскаго семейнаго быта, и красивая, величественная, сѣдая женщина на первомъ планѣ -- заслуживала особеннаго вниманія и удивленія. Только артистъ нашелъ бы необходимымъ повернуть лицо ея къ мужу и къ маленькому внуку и придать ей старчески мягкое и доброе выраженіе. Но лицо м-ссъ Тренсомъ было повернуто въ сторону, и потому она только слышала приближающіеся шаги и не могла отгадать, кто подходилъ; шаги были не такъ быстры, какъ обыкновенно ходилъ сынъ ея, и кромѣ того Гарольдъ уѣхалъ въ Дуффидьдъ. То былъ Джерминъ.
ГЛАВА IX.
Матью Джерминъ подошелъ къ м-ссъ Тренсомъ, снялъ шляпу и улыбнулся. Она не улыбнулась, но сказала:
-- Вы знаете, что Гарольда нѣтъ дома?
-- Да; я зашелъ повидаться съ вами собственно, спросить, нѣтъ ли какихъ приказаній. Мнѣ не удалось бесѣдовать съ вами, съ тѣхъ поръ какъ онъ возвратился,
-- Такъ пойдемте въ рощу.
Они повернули и пошли рядомъ. Джерминъ все еще безъ шляпы, держа ее за спиной. Воздухъ былъ такъ мягокъ и пріятенъ, что у м-ссъ Тренсомъ тоже не было на головѣ ничего, кромѣ вуаля.
Они шли довольно долго молча, пока не скрылись изъ виду, подъ высокими деревьями, беззвучно ступая по оставшейся листвѣ. Джермину смертельно хотѣлось узнать, не высказалось ли въ чемъ-нибудь мнѣніе Гарольда о немъ, я мнѣніе далеко не лестное, какъ ему думалось. У Джермина сердце было отъ природы не каменное: въ двадцать пять лѣтъ онъ сочинялъ стихи и былъ влюбленъ по уши въ черноглазую красавицу, явное расположеніе которой весьма льстило его самолюбію; но человѣкъ семейный, съ взрослыми дѣтьми, человѣкъ въ извѣстномъ положеніи и заваленный весьма сложнымъ и отвѣтственнымъ дѣломъ, неизбѣжно дорожитъ мнѣніемъ о себѣ, и особенно мнѣніемъ людей болѣе или менѣе вліятельныхъ.
-- Гарольдъ замѣчательно уменъ, началъ онъ наконецъ, такъ-какъ м-ссъ Тренсомъ упорно молчала.-- Если онъ попадетъ въ парламентъ, онъ непремѣнно составитъ себѣ имя. У него удивительно вѣрный, мѣткій взглядъ на вещи.