-- Въ этомъ нѣтъ ничего утѣшительнаго для меня, скала м-ссъ Тренсомъ. Въ этотъ день она больше чѣмъ когда-либо сознавала, какъ горько, какъ непріятно отзывалось на ней присутствіе Джермина. Она впрочемъ тщательно подавляла въ себѣ горечь и досаду: -- подавляла потому, что не могла допустить, чтобы униженіе, сознаваемое ею въ глубинѣ души, могло когда-либо отразиться, сказаться въ какомъ-нибудь ея словѣ или взглядѣ. Цѣлые годы между ними не было ничего сказано; она молчала, потому что помнила; онъ молчалъ, потому что все больше и больше забывалъ.
-- Надѣюсь, что онъ не манкируетъ противъ васъ ни въ какомъ отношеніи? Я знаю, что его убѣжденія вамъ не по сердцу; но я надѣюсь, что во всемъ остальномъ онъ высказываетъ расположеніе и намѣреніе быть добрымъ сыномъ.
-- О, разумѣется -- добрымъ настолько, сколько мужчины находятъ возможнымъ быть добрыми въ отношеніи женщинъ: покупать имъ мягкую мебель и экипажи, предоставлять имъ наслаждаться всѣми благами жизни подъ гнетомъ пренебреженія и презрѣнія. Я не имѣю надъ нимъ никакой власти, замѣтьте -- никакой.
Джерминъ повернулся, чтобы посмотрѣть м-ссъ Тренсомъ въ лицо: давно она не говорила съ нимъ такъ открыто сознаваясь въ безсиліи.
-- Онъ высказалъ что-нибудь непріятное относительно вашего завѣдыванія дѣлами?
-- Моего завѣдыванія дѣлами! сказала м-ссъ Тренсомъ, гнѣвно метнувъ глазами на Джермина. Но тотчасъ же опомнилась: она почувствовала, что освѣтила факеломъ прошлое свое безуміе. Она давно пришла къ твердому рѣшенію, перешедшему въ привычку,-- не затѣвать съ этимъ человѣкомъ никакихъ споровъ -- никогда не высказывать ему, что она про него думаетъ, за кого она его считаетъ. Она сохранила въ цѣлости и женскую гордость -- и женскую чуткую чувствительность: она вовсю свою жизнь сохранила дѣвичью потребность въ рыцарскомъ поклоненіи, въ безусловномъ, почтеніи. И потому опять замолчала.
Джермину было скучно -- и ничего больше. Въ его умѣ не было рѣшительно ничего, соотвѣтствовавшаго тонкимъ, нитямъ чувствительности и впечатлительности м-ссъ Тренсомъ. Онъ не былъ глупъ; но онъ всегда попадалъ въ просакъ, когда хотѣлъ быть деликатнымъ или великодушнымъ;, онъ постоянно воображалъ, что можно успокоивать другихъ людей, восхваляя себя самаго. Нравственная вульгарность заразила его какъ бы наслѣдственнымъ запахомъ. Онъ и теперь попалъ въ просакъ.
-- Милая моя м-ссъ Тренсомъ, сказалъ онъ мягкимъ, ласковымъ тономъ,-- вы взволнованы, вы какъ будто гнѣваетесь на меня. А между тѣмъ если вы посмотрите на дѣла хладнокровно, вы увидите, что вамъ пожаловаться не на что, если только вы не найдете возможнымъ жаловаться на неизбѣжное теченіе обстоятельствъ. Я всегда старался предупреждать и исполнять ваши желанія, въ дни счастія и несчастія. И теперь я всей душей готовъ сдѣлать вамъ все угодное, если это только возможно.
Всякая фраза рѣзала ее ножемъ въ сердце. Ласка и ухаживаніе нѣкоторыхъ людей болѣе раздражаютъ, болѣе унижаютъ, чѣмъ иныя насмѣшки; но несчастная женщина, поставившая себя въ нѣкоторую зависимость отъ человѣка, ниже себя по чувствамъ, должна выносить такое униженіе, во избѣжаніе чего-нибудь худшаго. Грубая доброта во всякомъ случаѣ лучше грубаго гнѣва, и во всѣхъ человѣческихъ спорахъ натуры тупыя, ограниченныя, грубыя всегда берутъ верхъ именно вслѣдствіе своей тупости и грубости. М-есъ Тренсомъ сознавала въ глубинѣ души, что отношенія, сковавшія ея уста предъ образомъ дѣйствій Джермина, въ дѣловомъ отношеніи, подали ему поводъ воображать, что онъ можетъ расчитывать на безнаказанность во всѣхъ другихъ обстоятельствахъ. Она очень хорошо помнила, что ей пришлось вынести вслѣдствіе его недобросовѣстнаго эгоизма. А теперь возвращеніе Гарольда, богатаго, проницательнаго, дѣятельнаго, съ очевиднымъ стремленіемъ къ преобладанію, къ господству, поставило ихъ обоихъ лицомъ къ лицу съ затрудненіемъ, слагавшимся годами неизвѣстности и неувѣренности въ исходѣ. Въ такомъ положеніи, со страшной тайной угрозой надъ головой -- тайной, извѣстной Джермину и въ которой онъ былъ главнымъ участникомъ,-- она готова была поразить его негодованіемъ, уничтожить его словами, вполнѣ соотвѣтствовавшими его дѣйствіямъ, и тѣмъ болѣе готова, что онъ говорилъ съ нахальной, фамильярной любезностью, не понимая, что было у ней на сердцѣ. Но какъ только въ глубинѣ души ея возникали слова: "Вы довели меня до этого", ей слышался немедленно отвѣтъ: "Вы сами довели себя до этого. " А она низачто на свѣтѣ не согласилась бы выслушать такого отвѣта отъ кого бы то ни было. Что же она сдѣлала? Чрезъ нѣсколько минутъ молчанія, она какъ-то странно успокоилась и сказала тихимъ, почти дрожащимъ голосомъ:
-- Дайте мнѣ руку.