-- Надѣюсь, что я довольно понаслушалась, не сбивая васъ съ толку.
-- Не довольно, миссъ Лайонъ,-- вы еще не выслушали всего, что я намѣревался сказать вамъ. Я хочу, чтобъ вы измѣнились. Конечно грубо, неприлично говорить такія вещи. Слѣдовало бы сказать, что вы совершенство. Другой пожалуй и сказалъ бы. Но я повторяю, хочу, чтобы вы измѣнились.
-- Что же мнѣ сдѣлать, чтобы угодить вамъ? Присоединиться къ церкви?
-- Нѣтъ; но спросить у себя, не такое ли великое, священное дѣло жизнь, какимъ ее считаетъ отецъ вашъ,-- дѣло, въ которомъ вы можете быть или благословеніемъ или проклятіемъ для многихъ. Вы никогда объ этомъ не думали. Вамъ и въ голову не приходило быть чѣмъ-нибудь лучше птички, вѣчно охорашивающейся, вѣчно порхающей съ мѣста на мѣсто, по влеченію прихоти. Вы недовольны жизнью, потому что вамъ негдѣ взять мелочей, въ которыхъ вы полагаете все свое счастіе, а не потому, что въ ней миріады мужчинъ и женщинъ гибнутъ подъ гнетомъ порока и нищеты.
У Эсѳири сильно забилось сердце негодованіемъ, раненой гордостью и яснымъ сознаніемъ, что она не съумѣла бы возразить Феликсу. Онъ былъ оскорбительно невѣжливъ; но она чувствовала, что она унизила бы себя, высказавъ ему это, выказавъ негодованіе: такимъ образомъ она подтвердила бы его обвиненіе въ мелочности, въ суетности, бѣгающей отъ суровой правды; и кромѣ того, сквозь обиду и негодованіе проглядывало въ ней смутное сознаніе, что эта грубая выходка Феликса въ сущности гораздо болѣе для нея лестна, чѣмъ весь его предшествовавшій образъ дѣйствія. Она съумѣла совладать собою настолько, чтобы сказать обычнымъ своимъ серебристымъ голосомъ:
-- Продолжайте пожалуйста, м. Гольтъ. Я увѣрена, что эти жгучія истины должны лежать камнемъ у васъ на сердцѣ: ужъ лучше выбросить ихъ поскорѣй.
-- Да, вы правы, сказалъ Феликсъ, останавливаясь неподалеку отъ нея.-- Я не могу видѣть васъ на стезѣ нелѣпыхъ, безумныхъ женщинъ, отравляющихъ жизнь честныхъ людей. Мужчины не могутъ не любить женщинъ, и такимъ образомъ становятся рабами мелочныхъ побужденій мелочныхъ существъ. Такимъ образомъ подавляется, парализуется въ насъ всякое великое дѣло, всякое возвышенное стремленіе изъ-за существъ, которыя тратятъ жизнь на вздоръ, работаютъ тѣломъ и духомъ надъ дребеденью, въ которой, нѣтъ ничего общаго съ мужского жизнью. Вотъ что дѣлаетъ женщинъ проклятіемъ; цѣлая жизнь пріостанавливается, тормозится вслѣдствіе ихъ молочности. Вотъ отчего я никогда не полюблю, а если полюблю, то никогда не выскажу, и никогда не женюсь.
Смятеніе въ душѣ Эсѳири -- обида, негодованіе, сознаніе страшной власти, которою звучали гнѣвныя слова Феликса,-- сдѣлались наконецъ невыносимыми. Она стала утрачивать самообладаніе. Губы ея дрогнули; но гордость, боявшаяся пуще всего выдать свое смущеніе, выручила ее отчаяннымъ усиліемъ. Она сильно ущипнула себѣ руку, чтобы хотя отчасти превозмочь тревогу, и сказала презрительнымъ тономъ:
-- Меня, право, глубоко трогаетъ ваше довѣріе....
-- Ага! вотъ теперь вы обидѣлись и разсердились на меня. Я этого ожидалъ. Женщины не любятъ мужчинъ, говорящихъ имъ правду.