-- Мнѣ кажется, что вы черезъ - чуръ хвастаете своей правдой, м. Гольтъ, сказала Эсѳирь, выходя наконецъ изъ себя.-- Очень нетрудно быть правдивымъ, когда не стоятъ за то, чтобы неоскорблять другихъ и обходить самихъ себя молчаніемъ. Говорить правду -- часто значитъ не болѣе ни менѣе, какъ быть дерзкимъ.
-- Вы стадо-быть назвали бы дерзостью, еслибъ я сталъ тащить васъ за подолъ изъ колодца?
-- Вамъ непремѣнно слѣдуетъ основать секту: вы призваны быть проповѣдникомъ. Право жаль будетъ, если вамъ придется всю жизнь ограничиваться однимъ слушателемъ.
-- Я вижу теперь, что я сдѣлалъ глупость. Я думалъ, что у васъ болѣе широкая и глубокая душа, что въ васъ можно разбудить, расшевелить какое нибудь хорошее чувство, хорошее стремленіе; но я расшевелилъ въ васъ только тщеславіе -- и ничего больше. Я ухожу. Прощайте.
-- Прощайте, сказала Эсѳирь, не глядя на него. Онъ не отворилъ двери немедленно. Онъ должно-быть нѣсколько разъ надѣвалъ и снималъ шапку. Эсѳири ужасно хотѣлось накинуть на него арканъ и остановить его, сказать ему что-нибудь; самая ея досада дѣлала этотъ уходъ еще болѣе досаднымъ; потому что за нимъ было послѣднее слово, и слово очень горькое. Но вотъ задвижка щелкнула, и дверь за нимъ затворилась. Она побѣжала къ себѣ въ спальню и залилась слезами. Бѣдная дѣвушка! Въ ней странно противорѣчили побужденія и влеченія въ эти первыя минуты. Она не могла вынести мысли о неуваженіи Феликса, какъ не могла вынести мысли о покорности передъ его обвиненіемъ. Ее возмущало сознаніе его превосходства, и вмѣстѣ съ тѣмъ она сознавала себя въ новой зависимости отъ него. Онъ былъ невоспитанъ, грубъ; онъ позволилъ себѣ неслыханную дерзость; и вмѣстѣ съ тѣмъ его негодующія, оскорбительныя слова были для нея лестны: онъ думалъ, что она заслуживала большаго вниманія, чѣмъ остальныя женщины. Онъ позволилъ себѣ невыносимую, непростительную дерзость, говоря ей, что онъ никогда не полюбитъ, никогда не женится, какъ будто бы ей было до этого дѣло; какъ будто бы онъ воображалъ себя способнымъ внушить привязанность, которая побудила бы любую женщину выдти за него замужъ, немедленно вслѣдъ за такой эксцентрической выходкой. Неужели онъ вообразилъ, что она видитъ въ немъ человѣка, который могъ бы влюбиться въ нее?-- жениться на ней?. Но если онъ любитъ ее, и если это заставляетъ его желать, чтобы она измѣнилась... Этотъ новый видъ дерзости угомонилъ немножко негодованіе Эсѳири; хотя она была вполнѣ увѣрена въ томъ, что не любитъ ого, что никогда низачто не полюбитъ такого педагога, такого учителя, ужъ не говоря ничего о его другихъ странностяхъ. Но онъ хочетъ, чтобы она измѣнилась. Въ первый разъ въ жизни Эсѳирь почувствовала сильный ударъ самолюбію. Она узнала, что есть человѣкъ, которому она кажется пошлой, мелочной, эгоистичной. Каждое слово Феликса врѣзывалось ей въ память. Она почувствовала себя лицомъ къ лицу съ незнакомымъ, невиданнымъ, призракомъ самоосужденія, и ей показалось, что въ ней разомъ умерли всѣ невинныя прихоти, которыми она тѣшилась до сихъ поръ, не останавливаясь на вопросахъ внутреннихъ. Желаніе отца видѣть ее достойнымъ членомъ церкви никогда сильно ее не затрогивало; она видѣла, что онъ и безъ того ее обожалъ. Онъ никогда не говорилъ, чтобы она дѣлала что-нибудь унизительное, но скорбѣлъ только о томъ, что она недостаточно думаетъ о небесахъ. Разговоры о "Іерусалимѣ" и о "славѣ", молитвы добраго старика-отца, мысли и побужденія котораго казались ей чѣмъ-то подобнымъ "Жизни пр. Доддриджа", которую она отложила въ сторону, не прочитавъ до конца,-- не затрогивали ея самоуваженія и самодовольства. Но теперь въ ней проснулось вмѣстѣ со всѣмъ, другимъ и новое пониманіе отца. Правда ли, что его жизнь, такъ много лучше, выше ея жизни? Она не можетъ измѣниться такъ, какъ бы хотѣлъ Феликсъ; но она сказала себѣ, что онъ ошибся, если вообразилъ ее неспособной на. благородныя, возвышенныя побужденія.
Она услышала, что отецъ вошелъ въ домъ, утерла слезы и сошла къ нему внизъ.
-- Хочешь чаю, папа? Какъ у тебя горитъ голова, сказала она, ласково поцѣловавъ его въ лобъ и приложивъ къ нему свою холодную руку.
Лайонъ немножко удивился; такая порывистая нѣжность была не въ ея характерѣ; это напоминало ему ея мать.
-- Милое, дорогое дитя мое, сказалъ онъ съ чувствомъ, дивуясь сокровищамъ, кроющимся въ нашей грѣховной природѣ.