Съ какой стати, думалъ онъ, приплетать еще такой спутанный мотокъ къ избирательнымъ продѣлкамъ. Пока три четверти населенія края не видятъ въ выборахъ ничего кромѣ личнаго интереса, а подъ личнымъ интересомъ подразумѣваютъ какую-нибудь форму корысти,-- лучше облагороживать нравы рыбъ и говорить голодной трескѣ: воздержись любезный другъ, не таращь такъ глазъ, не разѣвай такъ глупо прожорливаго рта и не думай, что мелкая рыба создана только для твоихъ внутренностей. Я непремѣнно вспылилъ бы, говоря съ этимъ болваномъ, и можетъ быть кончилъ бы тѣмъ, что вздулъ бы его. Во мнѣ есть доля здраваго смысла, пока я владѣю собой, но вспыльчивость моя то же опьяненіе безъ вина. Я не удивлюсь, если онъ разстроитъ всѣ мои планы насчетъ углекоповъ. Разумѣется онъ станетъ подчивать ихъ, чтобы задобрить окончательно въ свою пользу. Они всѣ перепьются и низачто не пойдутъ ко мнѣ въ субботу вечеромъ. Я не знаю хорошенько, что за человѣкъ Тренсомъ въ дѣйствительности. Но еслибъ мнѣ удалось столкнуться съ нимъ гдѣ-нибудь, я бъ его уговорилъ положить этому конецъ. Впрочемъ, зло ужъ наполовину сдѣлано. Чертъ побери либеральную треску! Я бы не сталъ такъ волноваться, еслибъ онъ былъ тори....
Феликсъ шелъ впередъ въ сумеркахъ, ломая такимъ образомъ голову надъ путаницей обстоятельствъ. Когда онъ миновалъ общій выгонъ и вступилъ въ паркъ, высокія деревья значительно усиливали темноту вечера; напрасно было бы искать торной дороги, ему оставалось только стараться не сбиться съ направленія къ воротамъ. Онъ пошелъ быстрѣе, насвистывая что-то въ полголоса, въ акомпанинентъ внутреннему разсужденію, какъ вдругъ его непріятно поразило ощущеніе чего-то мягкаго подъ ногой. Онъ остановился разсмотрѣть, на что онъ наступилъ, и увидѣлъ большой кожаный бумажникъ, обвязанный лентой, концы которой были припечатаны. При внимательномъ разсмотрѣніи, онъ замѣтилъ въ темной травѣ на разстояніи ярда еще что-то бѣловатое и квадратное. То была очень красивая записная книжка свѣтлой кожи, тисненной золотомъ. Вѣроятно она открылась при паденіи, и изъ кармана, находившагося въ верхней оболочкѣ, выпала маленькая золотая цѣпочка, вершка четыре длиною, съ нѣсколькими печатями и другими брелоками. Феликсъ вложилъ цѣпочку въ книгу и замѣтилъ при этомъ, что застежка записной книжки была сломана. Онъ опустилъ находку въ боковой карманъ, досадуя, что случай заставилъ его найдти вещи, по всей вѣроятности принадлежавшія семейству изъ Треби, Ему сильно не хотѣлось вступать въ какія бы то ни было сношенія съ этими господами и еще больше непріятно было бы имѣть дѣло съ ихъ прислугой. Надо было придумать что-нибудь, чтобы избавиться отъ необходимости относить эти вещи въ усадьбу самому: онъ думалъ-было сперва занести ихъ въ швейцарскую, но потомъ побоялся передать съ чужія руки собственность, хозяинъ который былъ ему еще не извѣстенъ. Очень могло быть, что въ большомъ бумажникѣ заключались весьма важныя дѣловыя бумаги, вовсе не принадлежащія семейству Деберри. Онъ рѣшился наконецъ передать находку Лайону, который можетъ быть согласится избавить его отъ непріятной необходимости вступать въ сношенія съ жителями усадьбы. Придя къ этому рѣшенію, онъ прямо отправился на Мальтусово подворье, подождалъ внѣ капеллы, пока не разошлась конгрегація, и затѣмъ прошелъ въ ризницу, чтобы поговорить съ священникомъ наединѣ. Но Лайонъ былъ не одинъ, когда вошелъ Феликсъ. Нутвудъ бакалейщикъ, исправлявшій должность діакона, жаловался ему на упрямство пѣвчихъ, которые низачто не хотѣли соображать тона съ содержаніемъ гимновъ изамѣняли коротенькія паузы длинными чисто изъ упрямства, непочтительно пересыпая самые священные стихи множествомъ трелей, сочиненныхъ должно быть какимъ-нибудь музыкантомъ, который больше думалъ о свѣтской гармоничности, чѣмъ объ истинномъ духѣ псалмопѣнія.
-- Войдите, другъ мой, сказалъ Лайонъ улыбаясь Феликсу и потомъ продолжалъ слабымъ голосомъ, отирая потъ съ высокаго плѣшиваго лба: -- братъ Нутвудъ, что же дѣлать! Надо мириться съ неизбѣжностью. При настоящемъ положеніи церковнаго дѣла, мы не можемъ обойдтись безъ отдѣльнаго хора пѣвчихъ, спеціальной обязанностью котораго должно быть пѣніе, не потому чтобы они были болѣе способны къ возвышенному духовному пѣснопѣнію, но потому что у нихъ хорошіе голоса и что они знаютъ музыку. Пѣвчіе, правду сказать, аномалія въ нашемъ кругу, стремящемся возвратить церковь къ первобытной простотѣ и отвергать все, что можетъ препятствовать непосредственному общенію духа съ духомъ.
-- Они такъ упрямы, сказалъ Нутвудъ въ грустномъ недоумѣніи,-- что если мы не примемъ строгихъ мѣръ, они кончатъ тѣмъ, что введутъ разладъ въ церковь, особенно теперь, когда у насъ число прихожанъ увеличилось. Братъ Кемпъ станетъ съ ними заодно и увлечетъ за собою половину членовъ. По-моему христіанину, неприлично то даже имѣть такой басъ, какъ у брата Кемпа. Это побуждаетъ его искать людской похвалы; но слабая пѣснь нищихъ духомъ иногда больше значитъ предъ Господомъ.
-- А развѣ не также суетно и тщеславно воображать, что Богъ слушаетъ васъ охотнѣе, чѣмъ другихъ людей? сказалъ Феликсъ съ непозволительной рѣзкостью. Медоточивый бакалейщикъ былъ готовъ оскорбляться всякимъ замѣчаніемъ Феликса Гольта. Подобно многимъ прихожанамъ Мальтусова подворья, онъ былъ сильно предубѣжденъ противъ молодаго человѣка, который завѣдомо позволялъ себѣ пересуждать вопросы, не подлежащіе людскому толкованію. Старый Гольтъ былъ членомъ церкви и вѣроятно, составляя и продавая свои снадобья, имѣлъ "основанія", которыя заслуживали большіго уваженія, чѣмъ хвастливы г., суетныя познанія его сына. Го всякомъ случаѣ легенькое кишечное разстройство и желудочная боль потребителей сомнительныхъ лекарствъ гораздо меньше: посягали на божественный промыслъ, чѣмъ выставка такой чопорной нравственности въ человѣкѣ, который не былъ "профессоромъ". Да и наконецъ почемъ знать: можетъ быть лекарство и сподобилось бы благословенія свыше, еслибы его принимали съ достодолжной вѣрой въ высшее вліяніе? Христіанинъ долженъ смотрѣть на лекарства нетолько по ихъ отношенію къ нашему бренному тѣлу, но видѣть въ нихъ Божіе всемогущество. Изъ этого слѣдовало, что благочестивому продавцу необходимо руководствоваться тоже " основаніями "; онъ вѣроятно находилъ ихъ въ уменьшеніи спроса на тотъ или другой предметъ и въ непропорціональномъ отношеніи прихода и расхода. Бакалейщикъ былъ такимъ образомъ сильно предубѣжденъ противъ самонадѣянаго противника.
-- М. Лайонъ можетъ быть понимаетъ васъ, сэръ, отвѣчалъ онъ. Онъ, кажется, любитъ вашу бесѣду. Но въ васъ слишкомъ много суетной, человѣческой учености для меня. Я не слѣжу за новыми свѣточами...
-- Такъ слѣдите за старыми, сказалъ Феликсъ, подзадориваемый злымъ желаніемъ перечить уклончивому торговцу.-- Такъ слѣдуйте примѣру старомодныхъ пресбитеріанъ, которыхъ мнѣ довелось слышать въ Глазговѣ. Проповѣдникъ затягиваетъ псаломъ, и всякій поетъ его на свой ладъ, какъ кому Богъ на душу положитъ. Вѣдь и въ самомъ дѣлѣ несправедливо навязывать другимъ свой тонъ и требовать, чтобы пѣли на вашъ ладъ. Вѣдь это значитъ отрицать права на самостоятельное сужденіе.
-- Тише, тише, другъ мой, сказалъ Лайонъ, не менѣе дьякона возмущенный легкомысленнымъ тономъ молодаго человѣка.-- Не шутите парадоксами. Это орудіе острое, и, желая оцарапать другихъ, вы рискуете притупить собственные свои пальцы и сдѣлать ихъ нечувствительными ко множеству вещей. И безъ того довольно трудно намъ видѣть путь свой и держать факелъ прямо въ темномъ лабиринтѣ жизни; а вертѣть факеломъ и дразнить взоры ближнихъ -- страшный рискъ и можетъ привести къ совершенной тьмѣ. Вы сами поклонникъ свободы и смѣлый боецъ противъ самоуправнаго авторитета. Но право на возстаніе обусловливается обязанностью искать высшаго закона, высшаго руководящаго начала, а не блуждать въ жалкомъ, безразличномъ произволѣ. Вотъ почему умоляю насъ не говорить ни въ какомъ случаѣ, что свобода заключается въ своеволіи, и я понимаю -- хотя я не одаренъ способностью слышать ту земную гармонію жизни, которая нѣкоторымъ набожнымъ душамъ кажется эхомъ небесныхъ даровъ,-- я понимаю, что въ музыкѣ есть законъ, уклоненіе отъ котораго поставило бы наше пѣніе на одинъ уровень съ крикомъ идіота или поемъ животныхъ. Изъ этого примѣра очевидно, что настоящая свобода -- не что иное какъ подчиненіе воли одного или нѣсколькихъ людей той водѣ, которая составляетъ норму или правило для всего человѣчества. И хотя иногда такое подчиненіе можетъ быть только блуждающимъ исканіемъ, но исканіе необходимо для окончательнаго обрѣтенія. И какъ въ музыкѣ, гдѣ всѣ повинуются одной волѣ, споспѣшествуютъ одной цѣли, каждый содѣйствуетъ цѣлому, которое, его же самаго приводитъ въ восторгъ, такъ будетъ и въ ту пору обѣтованнаго блаженства, когда наши ежедневныя молитвы будутъ исполнятся, когда одинъ законъ будетъ начертанъ по всѣхъ сердцахъ, когда одна мысль, одинъ принципъ лягутъ основой во всѣ дѣйствія.
Священникъ, казавшійся такимъ утомленнымъ, даже измученнымъ, когда Феликсъ вошелъ,-- все больше воодушевлялся, ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, останавливался, опять принимался расхаживать и кончилъ глубокимъ задушевнымъ largo, а въ темныхъ глазахъ его засверкала безсмертная юность восторженной мысли и любви. Но тому, кто самъ былъ чуждъ энергіи, трепетавшей въ его маленькомъ, худенькомъ тѣлѣ, онъ долженъ былъ казаться крайне страннымъ, если не смѣшнымъ.
Окончивъ восторженную рацею, онъ протянулъ руку дьякону и сказалъ прежнимъ слабымъ, усталымъ голосомъ: