Въ одномъ только отношеніи жалобы м-съ Гольтъ согласовались съ его собственными опасеніями и онъ вскорѣ нашелъ, что онѣ были совершенно справедливы; общее мнѣніе въ Треби между либеральными диссентерами было не въ пользу Феликса. Никто, изъ видѣвшихъ изъ окна его дѣйствія на улицѣ, не замѣтилъ ничего, что могло бы ему служить извиненіемъ, а объ его собственномъ объясненіи своего поступка, при допросѣ, говорили, неодобрительно качая головами: "еслибъ онъ не считалъ себя умнѣе всѣхъ, то ему никогда бы и въ голову не вошелъ такой дикій планъ. Онъ считаетъ себя чѣмъ-то необыкновеннымъ и дурно отзывается о почтенныхъ торговцахъ. Въ дѣлѣ лекарствъ, онъ не только поступилъ противъ общепринятыхъ правилъ купли и продажи, но и выказалъ недостаточное довѣріе къ тому, что можетъ сдѣлать Провидѣніе во внутренности человѣка, черезъ посредство лекарствъ, быть можетъ и вредныхъ для желудка, съ свѣтской точки зрѣнія. Результатъ этого былъ такой, какой и слѣдовало ожидать. Феликсъ довелъ свою мать до нищеты и самъ попалъ въ бѣду. И ради чего? Онъ не принесъ никакой пользы нашему дѣлу, еслибъ онъ боролся противъ церковныхъ податей, или пострадалъ въ открытомъ бою, какъ смѣлый борецъ за либерализмъ и диссентеровъ, то можно было бы открыть подписку и собрать золота, серебра и мѣди для найма хорошаго ему защитника; о немъ можно было бы произносить проповѣди и имя его стало бы извѣстнымъ отъ Нью-Кестля до Дорчестера". Но въ томъ, что приключилось съ Феликсомъ не было ничего назидательнаго. "Безпорядки въ Треби, съ какой стороны на нихъ не взглянешь, говорилъ м-ръ Мускатъ, не принесли никакой пользы и не сдѣлали чести либераламъ; и то, что м-ръ Лайонъ свидѣтельствовалъ въ пользу поведенія Феликса Гольта въ дѣлѣ спрокстонскихъ рудокоповъ, доказывало только, что защита Феликса должна быть обвиненіемъ его партіи". "Все это дѣло, замѣчалъ м-ръ Нутвудъ, было какое-то темное, необъяснимое и вообще не такое, въ которомъ вмѣшательство служителей божьихъ могло быть во славу Того, кому подобаетъ слава. То обстоятельство, что имя кандидата, въ пользу котораго подали голоса самые знатные члены церкви, замѣшано въ дѣлѣ поощренія народа къ пьянству, грабежу и безпорядкамъ, можетъ послужить причиною къ разглагольствованію ихъ враговъ, языки которыхъ нельзя было бы остановить ходатайствами въ пользу безразсуднаго молодаго человѣка, который своимъ вмѣшательствомъ,-- только еще болѣе испортилъ дѣло". Всѣ знатнѣйшіе диссентеры предостерегали м-ра Лайона, чтобъ его человѣческія пристрастія не ослѣпили его относительно интересовъ истины.
Все слышанное терзало душу Лайона; онъ самъ вполнѣ сознавалъ, что въ этомъ сложномъ дѣлѣ были замѣшаны и общественные и частные интересы; ему было очень прискорбно, что тори торжествуютъ, ибо, за исключеніемъ нападеній на гостинницу "Семь Звѣздъ", считавшуюся домомъ виговъ, всѣ матеріальныя потери во время безпорядковъ были понесены торіями. Пасторъ очень дорожилъ своими мнѣніями и желалъ, чтобъ самые факты говорили въ пользу этихъ мнѣній. И хотя въ дѣлѣ Феликса они не говорили въ его пользу, однако же Лайонъ, какъ мы видѣли, побуждаемый гуманностію и добрыми чувствами рѣшился позаботиться о Феликсѣ Гольтѣ. Онъ зналъ, что Гольта не поддерживала никакая большая партія и онъ, въ своей защитѣ, стоялъ одинокимъ. Душа маленькаго пастора была геройская; онъ не былъ однимъ изъ тѣхъ либераловъ, которые, заботой о дѣлѣ либерализма, прикрываютъ свою трусость и измѣну.
Онъ былъ увѣренъ, что кромѣ него, только Джерминъ, Джонсонъ и Гарольдъ Трансомъ могли явиться свидѣтелями, что Феликсъ возставалъ противъ угощеній спрокстонскихъ рудокоповъ. Хотя онъ имѣлъ очень смутныя понятія о томъ, какъ слѣдовало поступить въ подобномъ случаѣ,-- онъ полагалъ, что м-ръ Трансомъ сдѣлаетъ все, что отъ него зависитъ, хотя бы только изъ желанія загладить свою вину,-- но онъ не смѣлъ ничего предпринять не посовѣтовавшись съ Феликсомъ, который, вѣроятно, уже рѣшилъ какую помощь онъ приметъ и какую не приметъ,
Это послѣднее предположеніе исполнилось. М-ръ Лайонъ возвратился къ Эстеръ изъ своей поѣздки въ Ломфордъ, гораздо менѣе смущенный и взволнованный; теперь, по крайней мѣрѣ, ему былъ указанъ опредѣленный путь дѣйствій. Феликсъ объявилъ, что онъ не приметъ никакой помощи отъ Гарольда Трансома, исключая той, которую онъ можетъ принести въ качествѣ честнаго свидѣтеля. Онъ не нуждался ни въ чемъ, и все, что можно было для него сдѣлать, заключалось въ самомъ простомъ и прямомъ исполненіи своего долга всѣми, кто былъ хоть какимъ нибудь образомъ причастенъ къ дѣлу. Объясненіе его поступка было самое простое, и потому онъ не нуждался ни въ какихъ юридическихъ уловкахъ. Онъ согласился однако принять услуги одного почтеннаго стряпчаго въ Ломфордѣ, который предложилъ вести его дѣло безплатно. Дѣло это было очень просто и легко по словамъ Феликса. Надо было отъискать нѣсколькихъ свидѣтелей, бывшихъ въ состояніи показать, что Феликсъ пытался повести толпу въ Гобъ-Лэнъ и что она, вопреки ему, устремилась на замокъ.
-- Такъ онъ не такъ упалъ духомъ, какъ вы опасались батюшка? сказала Эстеръ.
-- Нѣтъ, дитя мое; однако онъ очень блѣденъ и чрезвычайно перемѣнился, особенно для такого здоровеннаго молодца. Онъ говоритъ, что горюетъ только о бѣдномъ Тукерѣ и о своей матери. Мы говорили съ нимъ много о грустныхъ послѣдствіяхъ этого дѣла, для его матери, и о томъ затруднительномъ положеніи человѣка, при которомъ даже доброе дѣло приноситъ злые плоды, если мы смотримъ на все только съ точки зрѣнія нашей собственной краткой жизни, а не руководствуясь болѣе высокимъ правиломъ, по которому мы только слуги и исполнители воли Провидѣнія, а не творцы нашихъ личныхъ успѣховъ.
-- Онъ ничего не говорилъ обо мнѣ батюшка? спросила Эстеръ дрожащимъ голосомъ, не имѣя силы долѣе сдерживать своего эгоистическаго чувства.
-- Да, онъ спросилъ о твоемъ здоровьѣ и велѣлъ тебѣ кланяться. Нѣтъ, погоди, онъ просилъ меня, тебѣ что-то передать, повидимому относящееся къ одному изъ вашихъ разговоровъ безъ меня. "Передайте ей, сказалъ онъ, что къ чему бы меня не приговорили, меня никогда не могутъ лишить моего призванія; она это знаетъ. Съ моей невѣстой -- нищетой и съ моимъ ремесломъ -- педагогіей и проповѣдничествомъ, я всегда буду жить припѣваючи". При этомъ онъ засмѣялся, вѣроятно вспомнивъ какую нибудь шутку.
Лицо Эстеръ омрачилось и приняло грустное выраженіе. Ея красота была не дѣтская, и когда глаза ея не сверкали остроуміемъ, хитростію и суетой, то въ нихъ виднѣлось такое глубокое отвлеченное чувство горя, что вы были бы удивлены, какъ улыбка могла скрывать такое возвышенное, величественное выраженіе. Ея перемѣнчивое лицо было вѣрнымъ символомъ ея сложной легко увлекающейся натуры, для которой борьба была неизбѣжна, а что восторжествуетъ, добро или зло, было неизвѣстно.
На отношенія свои къ Феликсу Гольту она смотрѣла съ весьма серьезной точки зрѣнія и не считала ихъ совершенно окончившимися. Ея постоянныя думы и заботы о немъ, вѣчныя повторенія въ ея памяти всего прошлаго -- невольно привели ее къ убѣжденію, что онъ былъ единственной причиной ея новой жизни. Его благородныя наставленія глубоко запечатлѣлись въ ея памяти и не могла она безпрестанно не думать объ источникѣ ея лучшихъ жизненныхъ наслажденій.