Звѣзда Джермина повидимому клонилась къ западу и Джонсонъ не чувствовалъ при этомъ большаго горя. Кромѣ непріятнаго оглашенія его участія въ нѣкоторыхъ дѣлахъ, веденныхъ вмѣстѣ съ Джерминомъ, Джонсонъ не видѣлъ ничего опаснаго для себя въ процессѣ, который грозилъ Джермину. Ему не предстояло разоренія оттого, что Джерминъ разорится. Онъ не былъ высоко парящей въ небесахъ птицей; но мелкой, земной и онъ могъ существовать, могъ доставать себѣ пропитаніе, хотя бы крылья у него и были немного урѣзаны. Между тѣмъ ему предстояло извлечь нѣкоторую выгоду изъ байклифскаго дѣла, которое Джерминъ намѣревался эксплоатировать исключительно для себя. Наконецъ этимъ дѣломъ можно было причинить много неудовольствій м-ру Гарольду Трансому, обращеніе котораго съ порядочными, почтенными агентами не могло не возбудить гнѣва въ человѣкѣ сознающемъ свое достоинство.
Подъ вліяніемъ подобныхъ сложныхъ побужденій много дѣлъ совершалось на свѣтѣ, хорошо одѣтыми и, въ 1833 году, чисто выбритыми людьми, имена которыхъ встрѣчаются во всѣхъ спискахъ благотворительныхъ обществъ и которые сами непонимаютъ, что они низкіе негодяи. Никакая система религіозная или политическая, я полагаю, не проповѣдывала принципа, чтобъ всѣ люди были одинаково добродѣтельны или чтобъ всѣ люди, платящіе восемьдесятъ фун. стерл. за. свою квартиру, дѣлали одинаковую честь своей странѣ.
ГЛАВА XXXVIII.
Будущность, открывавшаяся Эстеръ по письму стряпчихъ, сдѣлала на нее впечатлѣніе совершенно иное, чѣмъ то, которое, какъ она воображала въ своихъ частыхъ мечтаніяхъ, произвело бы на нее неожиданное возвышеніе и богатство. Ея умъ обыкновенно останавливался на внѣшнихъ признакахъ роскоши, окружающей важную барыню, роскоши, которую она вполнѣ могла оцѣнить. Она видѣла вередъ собою тотъ самый коврикъ, который будетъ лежать въ ея каретѣ; она благоухала запахъ сушеныхъ розовыхъ листьевъ въ корридорахъ своего дома, чувствовала пушистые ковры подъ своими хорошенькими ножками и видѣла себя въ большемъ зеркалѣ, отражавшемъ богатую гостиную, съ ея роскошными тепличными цвѣтами и картинами красавицъ на стѣнахъ, которыя однако не затмѣвали ея очаровательной красоты; она ступала по каменистымъ дорожкамъ своего сада и по мягкой густой муравѣ своего лужка; она видѣла передъ собою слугъ, благоговѣвшихъ передъ нею за ея доброту и прелестную граціозность; вокругъ нея увивались красивые, образованные, талантливые кавалеры, жаждавшіе получить ея руку -- одного изъ нихъ очень знатнаго происхожденія, съ громадными талантами и черными густыми бровями, она въ тайнѣ предпочитала всѣмъ, но ихъ обоюдная гордость мѣшала признанію въ любви и тѣмъ порождала неизвѣстность, полную прелести и интереса. То что она видѣла въ краткій періодъ своей жизни, когда она была гувернанткой, вмѣстѣ съ ея пылкимъ воображеніемъ, давало достаточно матеріаловъ ея розовымъ грезамъ. Но теперь, когда воображаемое сдѣлалось дѣйствительнымъ и невозможное возможнымъ, Эстеръ стали безпокоить совершенно противоположныя заботы; ее волновали и смущали тѣ способы, которыми она могла достигнуть этого высокаго положенія. Ея неопытный умъ тревожно поражала эта странная исторія о спорномъ наслѣдствѣ, о послѣднемъ представителѣ древняго гордаго рода, старомъ Томасѣ Трансомѣ, наклеивавшемъ на дома афиши и особенно о громадной потерѣ, предстоявшей тѣмъ, которые теперь пользовались и думали всегда пользоваться, высокимъ положеніемъ въ свѣтѣ и богатствомъ, неожиданно оказавшимися ея собственностью. Все это составляло картину, которая не могла вселять одной ничѣмъ неомрачаемой радости, особливо въ умѣ Эстеръ съ ея вкусами и мечтаніями; она видѣла въ этой картинѣ униженіе и разореніе другихъ людей, происходящія именно отъ ея неожиданнаго возвышенія и богатства. Даже въ самыя свои эгоистическія минуты, она отворачивалась отъ всею неблагороднаго, неделикатнаго, а живой образъ Гарольда Трансома съ его черноглазымъ ребенкомъ, такъ глубоко врѣзавшійся въ ея памяти, придавалъ новую горечь мысли, что если она вступитъ въ Трансомъ-Кортъ, то имъ придется его оставить. О старикахъ Трансомахъ она имѣла болѣе смутное сознаніе и они находились на заднемъ планѣ въ отношеніи ея сочувствія.
Эстеръ и ея отецъ, изучая письмо стряпчихъ, сидѣли безмолвно, крѣпко сжавъ другъ другу руки, точно слушая торжественный голосъ древняго оракула, открывавшаго имъ тайну не вѣдомаго родства и законнаго наслѣдства. Не то чтобъ въ голову Эстеръ входила мысль отказаться отъ открывавшейся передъ нею счастливой будущности; она была не въ состояніи въ эти первыя минуты изумленія сосредоточить свои смутныя мысли и чувства, на какомъ нибудь опредѣленномъ планѣ; къ тому же повидимому ей не предстояло дѣйствовать съ особенной поспѣшностью. Она только сознавала, что такъ называемая ея счастливая звѣзда какъ то странно ее пугала; и этотъ страхъ мѣшалъ ей думать объ отреченіи отъ счастія или чрезмѣрно радоваться ему. Ея первый отецъ, она теперь узнала, умеръ въ горѣ и въ несправедливомъ заточеніи, поэтому смутное сознаніе Немезиды казалось отчасти освящало неожиданное наслѣдство и стушевывало ею, кажущуюся произвольность.
Во всѣхъ этихъ размышленіяхъ Феликсъ Гольтъ былъ присущъ ея уму; ее занимало, что онъ скажетъ, услыхавъ удивительную нѣсть, и она мысленно вкладывала въ его уста то тѣ, то другія слова; чаще же всего она представляла себѣ, что онъ говорилъ ей:-- "Ясно, ваша судьба быть аристократкой и богатой. Я всегда видѣлъ что наши доли не одинаковы. Мы неспособны переносить нищету и тяжелый трудъ. Вспомните, что я вамъ однажды сказалъ о предвидѣньи послѣдствій; берегитесь! Куда приведетъ васъ ваша счастливая судьба".
Отецъ ея не произнесъ ни слова послѣ тщательнаго изученія письма и обсужденія его. Въ это изслѣдованіе Лайонъ углубился съ своею обычною энергіею; но онъ такъ привыкъ къ безличному изученію повѣствованія, что даже теперь пятидесятилѣтняя рутина взяла верхъ надъ самыми естественными чувствами, и онъ казалось по временамъ не различалъ дѣло о наслѣдствѣ Эстеръ, отъ ветхозавѣтной исторіи. Наконецъ какая то мелкая подробность заставила его очнуться и возбудила въ немъ сознаніе, что большая, очень большая перемѣна могла произойти въ жизни столь дорогою для него созданія. Онъ впалъ тогда въ совершенное безмолвіе и, въ продолженіи долгаго времени, Эстеръ не прерывала его. Онъ откинулся на спинку кресла и, не выпуская своихъ рукъ изъ ея, предался размышленію.
Неизвѣстно какъ долго они просидѣли бы такимъ образомъ, еслибъ Лиди не напомнила имъ объ обѣдѣ.
-- Да, Лиди, мы сейчасъ идемъ, отвѣчала Эстеръ, потомъ повернувшись къ Лайону, она сказала -- Не дадите ли вы мнѣ какого нибудь совѣта батюшка.
Чувство страха все болѣе и болѣе овладѣвало Эстеръ. Ея любимая жизнь не происходила уже болѣе въ грозахъ, въ которыхъ она могла устроивать все по своему произволу, нѣтъ, теперь она жила въ мірѣ, въ которомъ ей приходилось бороться съ мощными силами.