Гарольдъ Трансомъ объявилъ, что онъ имѣлъ одно только свиданіе съ подсудимымъ, именно то свиданіе, о которомъ упомянулъ предъидущій свидѣтель, въ присутствіи и въ домѣ котораго оно началось. Это свиданіе однако не кончилось тутъ и продолжалось внѣ дома м-ра Лайона. Выйдя изъ Солодовеннаго подворья, онъ и подсудимый отправились въ контору м-ра Джермина, который велъ въ то время его дѣла относительно выборовъ Его цѣлью при этомъ было исполнить желаніе Гольта, изслѣдовать то, что будто бы производилось въ Спрокстонѣ отъ его имени и, если возможно, положить конецъ недостойнымъ продѣлкамъ. Какъ въ Солодовенномъ подворьѣ, такъ и въ конторѣ стряпчаго Гольтъ говорилъ очень строго и рѣзко; очевидно его негодованіе было возбуждено мыслью о той опасности, которая могла произойти отъ наплыва необразованной, пьяной массы людей въ день выборовъ. Онъ былъ убѣжденъ, что единственная цѣль Гольта было предотвращеніе безпорядковъ и прекращеніе того безнравственнаго вліянія на рабочихъ, которое производило, по его мнѣнію, щедрое угощеніе. Послѣдующія событія вполнѣ оправдали протестъ и опасеніе подсудимаго. Трансомъ не имѣлъ дальнѣйшихъ случаевъ наблюдать за подсудимымъ, но если можно основываться на какомъ нибудь раціональномъ заключеніи, то, по его мнѣнію, безпокойство, заранѣе выраженное Гольтомъ, было достаточной гарантіей въ справедливости тѣхъ побужденій, которыя, по его собственнымъ словамъ, руководили его поступками въ день безпорядковъ. Гарольдъ кончилъ свою рѣчь тѣмъ, что по его убѣжденію, на сколько онъ могъ изучить Гольта въ свое единственное свиданіе съ нимъ,-- подсудимый былъ нравственнымъ и политическимъ энтузіастомъ, который, если бы вздумалъ побуждать другихъ къ чему нибудь то лишь къ самому изысканному трудному, быть можетъ и непрактическому, благородству и совѣстливости.
Гарольдъ говорилъ съ такою опредѣленностью и выразительностью, точно все сказанное имъ не имѣло никакого къ нему личнаго отношенія. Онъ конечно не вошелъ ни въ какія ненужныя подробности о томъ, что происходило въ конторѣ Джермина; но его подвергли переспросу объ этомъ предметѣ, что возбудило въ публикѣ много полусдержанныхъ улыбокъ, пожатій плечъ и тому подобнаго.
Вопросы эти всѣ были направлены къ тому, чтобы, если возможно, вывести заключеніе, что Феликсъ Гольтъ былъ побуждаемъ къ своему протесту личною местью противъ политическихъ агентовъ, поддерживающихъ агитацію въ спрокстонскихъ рудокопняхъ. Но подобный допросъ походитъ на быструю пальбу, часто попадающую не въ самую цѣль, а вокругъ ея. Адвокатъ, подвергавшій Гарольда этому переспросу, находился въ близкихъ сношеніяхъ съ ломширскими торіями и потому0 онъ извлекъ всевозможную пользу изъ своего положенія. Подъ огнемъ различныхъ допросовъ касательно Джермина и его агентовъ въ Спрокстонѣ, Гарольдъ разгорячился и въ одномъ изъ своихъ отвѣтовъ, съ рѣзкой поспѣшностью, замѣтилъ:
-- М-ръ Джерминъ былъ моимъ агентомъ тогда, а не теперь; я нынѣ имѣю съ нимъ только самыя враждебныя отношенія.
Сознаніе, что онъ погорячился, очень разсердило бы Гарольда, еслибъ онъ не утѣшалъ себя тѣмъ, что Джерминъ слышалъ его слова. Онъ вскорѣ снова совершенно овладѣлъ собою и когда ему задали вопросъ:-- одобряли-ли вы угощеніе спрокстонскихъ рабочихъ, какъ необходимое средство при реформистскихъ выборахъ?-- онъ отвѣчалъ спокойно:
-- Да; по моемъ возвращеніи въ Англію, я, прежде чѣмъ предложить себя кандидатомъ въ сѣверномъ Ломширѣ, совѣтовался съ лучшими и опытнѣйшими избирательными агентами, какъ вигами, такъ и торіями. Они всѣ были согласны на счетъ избирательныхъ мѣръ.
Слѣдующій свидѣтель былъ извѣстный намъ Майкъ Бриндоль, представившій свѣденія на счетъ того, что говорилъ и дѣлалъ подсудимый между спрокстонскими рабочими. Майкъ объявилъ, что Феликсъ возставалъ противъ пьянства, ссоръ, дракъ и г. д. и особенно хлопоталъ о воспитаніи, и заведеніи школъ для маленькихъ дѣтей. Когда же его подвергли переспросу, то Майкъ сознался, что онъ не могъ представить большихъ подробностей, и что конечно Феликсъ говорилъ противъ лѣнтяевъ, бѣдныхъ и богатыхъ, хотя по всей вѣроятности онъ намекалъ только на богатыхъ, которые имѣли "право лѣниться", что иногда любилъ и самъ, Майкъ, не смотря на то, что большею частію онъ былъ очень работящій человѣкъ. Остановленный за эти излишнія распространенія о своихъ собственныхъ теоріяхъ и поступкахъ, Майкъ скромно созналъ, что отвѣчать на предлагаемые вопросы было великой задачей, неразрѣшимой для бѣднаго работника, и потому началъ грѣшить противоположнымъ недостаткомъ, т. е. безмолвіемъ. Впрочемъ онъ еще разъ повторилъ, что Феликсъ всего болѣе заботился объ учрежденіи школы для маленькихъ дѣтей.
Остальные два свидѣтеля показали подъ присягой, что Феликсъ старался повести толпу вдоль Гобсъ-Лена, а не къ замку, и что Тукеръ первый свирѣпо напалъ на него. Этимъ кончилась защита подсудимаго.
Между тѣмъ Эстеръ смотрѣла и слушала съ возрастающимъ безпокойствомъ; она чувствовала, что не все было сказано, что можно было сказать въ пользу Феликса. Если все дѣло было въ томъ, чтобъ подѣйствовать на присяжныхъ, то ей казалось можно было произвести на нихъ такое впечатлѣніе, которое отразилось бы на приговорѣ. Не постоянно-ли случалось, что присяжные произносили виновенъ или невиновенъ изъ одного сочувствія или антипатіи къ подсудимому? Она была слишкомъ неопытна чтобъ возражать на свой доводъ, что обвинитель будетъ отвѣчать на защиту, что судья сдѣлаетъ свое заключеніе и оба постараются охладить произведенное на присяжныхъ впечатлѣніе. Она чувствовала, горько чувствовала только одно, что судебное разбирательство клонилось къ окончанію, а голосъ правды и истины раздавался не довольно громко.
Когда женщину побуждаютъ къ дѣятельности чувства благородныя и возвышенныя, то ея пламенная энергія, опрокидывающая всѣ преграды постоянно сдерживающія мужчинъ,-- эта энергія дѣлается источникомъ самого драгоцѣннаго ея вліянія, помогаетъ ей побороть самые опытные, практическіе умы. Ея вдохновенное невѣденіе придаетъ величіе ея поступкамъ, столь нелѣпо простымъ, что они иначе вызвали бы только улыбку на нашихъ устахъ. Искра того пламени, которое освѣщаетъ всю поэзію и исторію, горѣло въ тотъ день въ сердцѣ прелестной Эстеръ Лайонъ. Въ этомъ отношеніи по крайней мѣрѣ ея судьба была счастливая: человѣкъ, котораго она любила, былъ ея героемъ; ея пламенная страсть и поклоненіе идеалу сливались въ одинъ нераздѣльный, могучій потокъ. Теперь въ ея сердцѣ, подъ вліяніемъ этихъ двухъ чувствъ, было одно опасеніе, одно непреодолимое желаніе. Она не то чтобы рѣшилась дѣйствовать, но она чувствовала какую то невозможнось не дѣйствовать. Она не могла сносить мысли, что судъ надъ Феликсомъ кончится, что приговоръ будетъ произнесенъ, а между тѣмъ было опущено нѣчто, что можно было сказать въ его пользу. Никакой свидѣтель не показалъ, какъ онъ велъ себя и что онъ думалъ передъ самымъ происшествіемъ. Она должна была представить это необходимое свидѣтельство. Это было возможно. Времени еще было, хотя немного. Всѣ другія чувства замѣнились въ ней опасеніемъ пропустить удобную минуту. Уже допрашивали послѣдняго свидѣтеля. Гарольдъ Трансомъ не могъ еще возвратиться къ ней со скамьи свидѣтелей, но м-ръ Линтонъ стоялъ подлѣ нея. Поспѣшно, но твердо она шепнула ему: