Гарольдъ Трансомъ чрезвычайно энергически хлопоталъ о сознаніи этого митинга. Его побуждало къ тому, кромѣ упрековъ совѣсти и твердой рѣшимости дѣйствовать благородно -- еще желаніе угодить Эстеръ. Постепенно усиливавшееся сознаніе, что она питала теплое чувство къ Феликсу Гольту, нисколько его не безпокоило. Гарольдъ былъ убѣжденъ, что Феликсъ Голѣтъ не могъ быть его серьезнымъ соперникомъ. Онъ полагалъ, что восторженное мнѣніе Эстеръ объ этомъ эксцентричномъ молодомъ человѣкѣ происходило отъ нравственнаго энтузіазма, отъ романтическаго настроенія; ея безпокойство о человѣкѣ, который былъ близкимъ знакомымъ въ ея старомъ домѣ, объяснялось въ его глазахъ самымъ простымъ и естественнымъ въ женщинѣ чувствомъ состраданія. Мѣсто, которое Гольтъ въ старину занималъ въ ея чувствахъ, не могло болѣе принадлежать ему теперь, когда судьба ея такъ измѣнилась. Безъ сомнѣнія всего болѣе успокоивало Гарольда сознаніе, что Феликсъ Гольтъ былъ часовщикъ, что его одежда была извѣстнаго покроя, что его фигура и манеры... что однимъ словомъ, онъ не былъ такимъ человѣкомъ, котораго могла любить женщина, въ то самое время когда ей предлагалъ свою руку Гарольдъ Трансомъ.
Такимъ образомъ, онъ былъ покоенъ въ этомъ отношеніи, и дѣйствуя въ пользу Феликса Гольта, не приносилъ никакой жертвы. Хотя уговаривая всѣхъ вліятельныхъ людей онъ явно помогалъ сэру Максиму Дебари, но между ними не было никакихъ прямыхъ сношеній, ибо старый баронетъ только удостоивалъ его холоднымъ поклономъ, а Гарольдъ былъ не такой человѣкъ, чтобъ добровольно подвергать себя непріятности. Когда собрался митингъ, дѣло Гольта было рѣшено безъ особыхъ преній и прошеніе къ министру тутъ же составлено. М-ръ Линтонъ уже уѣхалъ домой, но можно было расчитывать на его подпись, точно также, какъ и на подпись многихъ другихъ отсутствующихъ джентльменовъ. По окончаніи этого главнаго дѣла все собраніе, оставшись въ той же комнатѣ, гдѣ происходилъ митингъ, раздѣлилось на мелкія группы и занялось частными разговорами.
Между тѣмъ къ этой комнатѣ приближался человѣкъ, котораго вовсе не приглашали джентльмены, собравшіеся въ ней, и который не только не думалъ, что его примутъ съ удовольствіемъ, но очень хорошо зналъ, что одному человѣку, по крайней мѣрѣ, его приходъ будетъ чрезвычайно непріятенъ. Это былъ м-ръ Джерминъ; его наружность въ это утро была также прилична, также старательно изящна, какъ всегда, хотя его внутренно терзалъ страшный припадокъ плохо сдержаннаго гнѣва, хотя онъ находился въ такомъ положеніи, когда человѣкъ можетъ причинить страданія другому, но не въ состояніи предохранить самого себя отъ непріятности. Послѣ свиданія Джермина съ м-съ Трансомъ, Гарольдъ, по нѣкоторымъ причинамъ, пріостановилъ искъ противъ него и Джерминъ, воспользовавшись этой отсрочкой, просилъ у Гарольда свиданія и написалъ ему письмо. Въ свиданіи ему было отказано, а письмо возвращено съ надписью, что Гарольдъ не желалъ имѣть съ нимъ никакихъ сношеній иначе, какъ черезъ стряпчаго. Наконецъ наканунѣ Джонсонъ увѣдомилъ Джермина, что искъ противъ него скоро возобновится.
Такъ какъ Гарольдъ не хотѣлъ принять Джермина, то энергичный стряпчій рѣшился силой увидѣться съ нимъ. Онъ зналъ о митингѣ въ "Бѣломъ Сердцѣ" и шелъ туда съ намѣреніемъ объясниться съ Гарольдомъ. Онъ заранѣе представлялъ себѣ, что онъ ему скажетъ и какимъ тономъ. Слова его должны были заключать въ себѣ смутный намекъ и угрозу, которые непремѣнно побудили бы Гарольда назначить ему свиданіе. На все, что совѣсть могла сказать противъ этого плана, онъ грубо отвѣчалъ:-- "это все хорошо, но вѣдь не погибнуть же мнѣ, если этому можно помѣшать?"
Приходъ Джермина въ комнату "Бѣлаго Сердца" не возбудилъ особаго вниманія Только двое или трое изъ коротко знавшихъ Джермина, увидавъ его, вспомнили о рѣзкой выходкѣ Гарольда въ судѣ противъ своего агента, выходкѣ возбудившей наканунѣ много коментаріевь. Раскланиваясь съ очень немногими, Джерминъ прошелъ впередъ, внимательно посматривая по сторонамъ; наконецъ онъ увидалъ Гарольда стоявшаго на другомъ концѣ комнаты. Стряпчій, занимавшійся дѣлами Феликса, только что отошелъ отъ него вручивъ ему какую-то бумагу и Гарольдъ стоялъ совершенно одинъ, хотя и въ небольшомъ разстояніи отъ другихъ. Онъ казался въ это утро чрезвычайно блестящимъ, кровь играла во всѣхъ его жилахъ. Онъ только что возвратился съ прогулки верхомъ, говорилъ очень много на митингѣ, и старался всѣми силами расположить въ пользу Гольта своихъ сосѣдей -- всѣ эти причины придавали ему необыкновенно оживленный видъ. Смотря на него можно было безошибочно сказать, что онъ въ эту минуту наслаждался жизнью болѣе чѣмъ обыкновенно; стоя небрежно, поглаживая одной рукой бакенбарды, а въ другой держа хлыстъ и бумагу, которую онъ быстро пробѣгалъ своими черными глазами, Гарольдъ обнаруживалъ во всей своей фигурѣ, полное спокойствіе и довольство, даже счастье.
Джерминъ поспѣшно подошелъ къ нему. Оба они были одинаковаго роста и прежде чѣмъ Гарольдъ успѣлъ обернуться, Джерминъ произнесъ ему подъ самое ухо.
-- М-ръ Трансомъ, я долженъ переговорить съ вами наединѣ.
Звуки этого голоса тѣмъ непріятнѣе поразили Гарольда, что онъ за секунду передъ тѣмъ находился въ гакомъ счастливомъ настроеніи. Онъ вздрогнулъ и посмотрѣлъ Джермину прямо въ глаза. Съ минуту, показавшуюся имъ нестерпимо долгой, они оба молчали, только лица ихъ выражали все большую и большую ненависть; Гарольдъ чувствовалъ, что онъ страшно накажетъ за эту дерзость, Джерминъ чувствовалъ, что могъ нѣсколькими словами уничтожить всю силу своего врага и заставить его преклониться передъ нимъ. Побужденіе двигавшее Джермина было сильнѣе, и онъ прибавилъ нѣсколько тише, но тономъ еще рѣзче и оскорбительнѣе.
-- Вы раскаетесь... ради вашей матери.
Въ тоже мгновеніе, съ быстротою молніи, Гарольдъ ударилъ хлыстомъ Джермина но лицу. Поля шляпы предохранили его отъ удара и протянувъ свою могучую руку стряпчій схватилъ Гарольда за гордо, тряхнулъ его такъ, что тотъ зашатался.