Однако мистеръ Лайонъ любилъ свою нераскаянную и не хотѣвшую исправиться дочь, восхищался ею, даже боялся ее болѣе чѣмъ приличествовало отцу и пастору; онъ горячо томился наединѣ въ своей комнатѣ, пламенно упрекалъ себя въ ея недостаткахъ и просилъ небо помиловать ее; и послѣ такихъ-то молитвъ онъ сходилъ внизъ и смиренно подчинялся всѣмъ ея малѣйшимъ желаніямъ, ибо онъ боялся строгостью испортить дѣло ея исправленія, къ которому онъ постоянно стремился. Царицы всегда были и будутъ, не смотря на Салическіе и другіе законы; и тутъ въ маленькомъ, скромномъ домикѣ пастора Солодовеннаго Подворья была граціозная, сладкозвучная царица Эстеръ.
Сильный всегда будетъ повелѣвать, говорятъ иные съ увѣренностью, похожей на риторику адвокатовъ, не знающую ни исключеній, ни добавленій. Но что такое сила? Слѣпой ли это произволъ, который не видитъ ни ужасовъ, ни многообразныхъ послѣдствій, ни ранъ, ни увѣчья тѣхъ, которыхъ онъ давитъ? Узкость ли это ума, который не можетъ сознать другихъ нуждъ, кромѣ своихъ собственныхъ, который не смотритъ на послѣдствія, а лишь на минутные интересы и для котораго великая сила пожертвованія кажется глупой слабостью? Есть особый родъ подчиненія другому, который составляетъ удѣлъ лишь большаго ума и пламенной любви; и сила -- часто только другое названіе добровольнаго, рабскаго подчиненія, неисправимой слабости.
Эстеръ любила своего отца; она сознавала необыкновенную чистоту его характера, силу умственныхъ его способностей, которыя вполнѣ соотвѣтствовали ея собственной живости. Но его старое изношенное платье пахло дымомъ и она не любила гулять съ нимъ по улицамъ, потому что, при встрѣчѣ съ знакомыми, вмѣсто того, чтобъ поздороваться, сказать два слова о погодѣ и пройдти далѣе, онъ всегда пускался въ длинныя разсужденія и споры на теологическія темы или разсказывалъ какое нибудь событіе изъ жизни знаменитаго Ричарда Бакстера. Эстеръ боялась болѣе всего на свѣтѣ показаться смѣшной даже въ глазахъ грубыхъ требійцевъ. Она воображала, что могла бы болѣе любить свою мать, чѣмъ любила отца и очень жалѣла, что такъ смутно помнила ее.
Она какъ бы въ туманѣ вспомнила то время, когда ей еще не было пяти лѣтъ, когда слово всего чище ею произносимое было " мама, " когда тихій голосъ ласкалъ ее, произнося французскія нѣжныя слова, которыя она въ свою очередь повторяла своей куклѣ; когда очень маленькая бѣлая ручка гладила ее по головкѣ, причесывала, одѣвала и когда наконецъ она сидѣла съ куклой на постелѣ, гдѣ мама лежала, сидѣла до той минуты, какъ отецъ уносилъ ее изъ комнаты. Когда воспоминаніе дѣлалось яснѣе, то уже исчезъ и тихій, сладкій голосъ и маленькая ручка. Она знала, что ея мать была француженка, что она когда-то находилась въ большемъ горѣ и нищетѣ и что ея дѣвичье имя было Анета Ледрю. Это было все, что говорилъ ей отецъ о покойной матери; и когда однажды, въ дѣтствѣ, она спросила у него что-то о мамѣ, онъ отвѣчалъ:-- Эстеръ, пока ты не выростешь и не сдѣлаешься женщиной, мы будемъ только думать о твоей матери, когда же ты будешь выходить замужъ, то мы поговоримъ съ тобой о ней, я отдамъ тебѣ ея кольцо и все, что осталось послѣ нея; но безъ крайней необходимости я не могу терзать свое сердце разговоромъ о томъ, что было и чего уже нѣтъ.-- Эстеръ никогда не забывала этихъ словъ и чѣмъ она становилась старше, тѣмъ невозможнѣе казалось ей разспрашивать отца о прошедшемъ.
Его неохота говорить ей объ этомъ прошедшемъ основывалась на многихъ причинахъ. Частію это происходило отъ тайны, которую онъ старательно скрывалъ до сихъ поръ. онъ не имѣлъ довольно мужества, чтобъ сказать Эстеръ, что онъ ей не отецъ; онъ не имѣлъ довольно твердости, чтобъ отказаться отъ той любви, которую онъ, какъ отецъ, долженъ былъ ей внушить; онъ не рѣшался подвергнуться непріязни, которую она могла почувствовать къ нему за этотъ долгій постоянный обманъ. Но было кое-что другое, о чемъ нельзя было говорить -- глубокое горе, тяготѣвшее надъ нимъ, какъ надъ христіанскимъ служителемъ алтаря.
Двадцать два года передъ тѣмъ, когда Руфусу Лайону было тридцать шесть лѣтъ отъ роду, онъ былъ всѣми уважаемымъ пасторомъ бывшей конгрегаціи индепендентовь въ одномъ изъ южныхъ портовъ Англіи; онъ былъ не женатъ и на всѣ совѣты друзой, которые убѣждали его, что епископъ т. е. глаза Индепендентской церкви и конгрегаціи долженъ быть мужемъ одной жены, онъ отвѣчалъ, что слова эти были сказаны въ смыслѣ ограниченія, а не приказанія, что пастору позволялось имѣть одну жену, но что онъ Руфусъ Лайонъ не хотѣлъ воспользоваться этимъ позволеніемъ, находя, что его занятія слишкомъ поглощали его время и что женамъ израильскимъ было довольно мужей и безъ тѣхъ, кто были призваны на важнѣйшее дѣло. Его единовѣрцы и прихожане гордились имъ; къ нему посылались издалека депутаціи, и онъ ѣздилъ въ различные города проповѣдывать на праздники. Гдѣ ни заходила рѣчь о замѣчательныхъ проповѣдникахъ, имя Руфуса Лайона всегда было упоминаемо, какъ пастора, который дѣлалъ честь всѣмъ индепендентамъ; его проповѣди, по общему мнѣнію, были полны ученаго знанія и пламеннаго краснорѣчія; выказывая болѣе человѣческаго знанія, чѣмъ многіе изъ его братій пасторовъ, онъ въ тоже время былъ въ высшей степени осѣненъ вдохновенной благодатію. Но неожиданно, этотъ лучезарный свѣточъ потухъ; мистеръ Лайонъ добровольно отказался отъ мѣста пастора и уѣхалъ изъ своего города.
Ужасный кризисъ насталъ въ его жизни: приблизилась минута, когда религіозныя сомнѣнія и внезапно пробудившіяся страсти хлынули однимъ общимъ потокомъ и парализировали его вдохновеніе. До тѣхъ поръ, въ продолженіи тридцати шости лѣтъ, вся его жизнь была посвящена религіи и научнымъ занятіямъ; страсть, пылавшая въ его сердцѣ, была страсть къ религіознымъ теоріямъ, къ преніямъ и борьбѣ словомъ за истину; грѣхи, за которые ему приходилось вымаливать прощеніе, были честолюбіе, (въ такой формѣ, какую честолюбіе можетъ принять въ умѣ человѣка, посвятившаго себя поприщу проповѣдника индепендентской церкви) и слишкомъ живой умъ, который постоянно задавалъ себѣ новые вопросы. Даже въ то время, когда сравнительно онъ еще былъ молодъ, его отчужденіе отъ свѣта и простота то есть во всемъ что касалось мелочей, въ крупныхъ же дѣлахъ міра сего онъ принималъ большое участіе) придавали его манерамъ и наружности что-то странное; и хотя его умное лице было очень красиво, вся его фигура, казалось, такъ мало согласовалась со всѣми свѣтскими понятіями, что прилично одѣтые леди и джентельмены постоянно надъ нимъ смѣялись, подобно тому какъ смѣялись надъ Джономъ Мильтономъ. Руфусъ Лайонъ самымъ страннымъ невзврачнымъ проповѣдникомъ собранія улицы Шкиперовъ. Вѣроятно ли было, чтобы въ жизни такого господина могло случиться что нибудь романтическое? Можетъ быть, и нѣтъ; но все таки случилось съ нимъ преоригинальное происшествіе.
Однажды, въ зимній вечоръ 1812 года, мистеръ Лайонъ возвращался съ проповѣди въ сосѣднемъ селеніи. Онъ шелъ по обыкновенію очень скоро и былъ погруженъ въ глубокую думу; онъ вовсе не обращалъ вниманія на дорогу, окаймленную кустарниками и полуосвѣщенную блѣднымъ луннымъ свѣтомъ; вдругъ ему пришло на мысль, не оставилъ ли онъ своей памятной книжки, въ которой онъ записывалъ пожертвованія прихожанъ. Онъ остановился, растегнулъ свое пальто, пошарилъ во всѣхъ карманахъ и потомъ, снявъ шляпу, осмотрѣлъ всю ея внутренность. Книжка нигдѣ не находилась и онъ уже хотѣлъ продолжать свой путь, какъ неожиданно услышалъ тихій нѣжный голосъ, говорившій съ сильнымъ иностраннымъ выговоромъ:-- Сжальтесь надо мною, сударь!
Устремивъ глаза въ темноту, онъ увидѣлъ какую-то черную массу на краю дороги и, подойдя ближе, убѣдился, что это была молодая женщина съ ребенкомъ на рукахъ. Она снова произнесла, но голосомъ гораздо слабѣе:-- Я умираю съ голода; возьмите Христа ради ребенка!
Невозможно было подозрѣвать въ чемъ-либо дурномъ это блѣдное лицо, этотъ нѣжный голосъ. Не задумавшись ни на секунду, мистеръ Лайонъ взялъ ребенка на руки и сказалъ:-- Можете-ли вы идти рядомъ со мною, молодая женщина?