-- Какъ же, какъ же -- примѣрный, какъ всѣ мужчины, которые доставляютъ женщинамъ покойные экипажи и мягкія подушки,-- совѣтуютъ имъ веселиться и полагаютъ, что онѣ могутъ быть довольны своей судьбой, не смотря на все презрѣніе и пренебреженіе къ нимъ, которое и не стараются скрывать. Я не имѣю никакой власти надъ нимъ; понимаете ли -- никакой!
Джерминъ обернулся, чтобы взглянуть на нее: давно уже не видалъ онъ ее въ такомъ раздраженіи; она очевидно начинала терять надъ собою власть.
-- Развѣ онъ дѣлалъ какія нибудь непріятныя замѣчанія о вашемъ управленіи дѣлами.
-- Моемъ управленіи дѣлами! повторила м-съ Трансомъ съ бѣшенствомъ и бросая злобный взглядъ на Джермина. Но она удержалась, она почувствовала, что сама зажигаетъ факелъ, чтобы освѣтить мракъ своею прошлаго, полнаго безумія и страданій. Рѣшимость никогда не ссориться съ этимъ человѣкомъ, никогда не сказать ему открыто въ глаза свое о немъ мнѣніе стали у нея привычкой. Она сохранила неизмѣнными свою женскую гордость и щекотливость. Она задрожала и снова замолчала.
Джермину стало неловко -- и только. Въ его жизни не было ничего подобнаго тому запутанному сплетенію тонкихъ чувствительныхъ струнъ, которое мучило м-съ Трансомъ. Онъ былъ далеко не глупъ и однако онъ дѣлалъ промахи всегда, когда желалъ быть деликатнымъ и великодушнымъ; онъ всегда старался утѣшать другихъ, расхваливая себя самого. Нравственная необтесанность не покидала его, какъ наслѣдіе предковъ. И на этотъ разъ онъ сдѣлалъ тотъ же промахъ.
-- Дорогая м-съ Трансомъ, началъ онъ весьма ласковымъ голосомъ:-- вы взволнованы, вы, кажется, сердиты на меня. Однако, если вы посмотрите на дѣло хладнокровнѣе, вы обвините развѣ обычный порядокъ жизни. Я всегда готовъ былъ удовлетворять вашимъ желаніямъ, какъ въ хорошихъ, такъ и въ дурныхъ обстоятельствахъ. Я и теперь готовъ сдѣлать для васъ все, что въ моей власти.
Каждая фраза была для нея острый ножъ. Любовь и нѣжность нѣкоторыхъ людей бѣсятъ и оскорбляютъ болѣе чѣмъ презрѣніе другихъ, но жалкая женщина, однажды довѣрившаяся человѣку, стоящему несравненно ниже ея, должна переносить эти оскорбленія подъ страхомъ еще худшаго. Грубое участіе все же лучше грубаго гнѣва, и во всѣхъ частныхъ ссорахъ болѣе тупая натура всегда остается въ выигрышѣ именно благодаря своей тупости. М-съ Трансомъ очень хорошо понимала, что тѣ обстоятельства, которые заставляли ее молчать о продѣлкахъ Джермина по части управленія, служили ему ручательствомъ за ихъ безнаказанность. Она знала, что сама должна была терпѣть лишенія, благодаря его безчестному эгоизму. И вотъ теперь возвращеніе Гарольда, его проницательность, его дѣятельность, его рѣшимость нее забрать въ свои руки грозили все обнаружить. Въ виду этой грозящей бѣды, навлеченной на нее Джерминомъ, чего онъ и самъ не могъ не сознавать, она рѣшилась излить на него накипѣвшее въ ней негодованіе, заклеймить его поступки ихъ настоящими именами. Эта рѣшимость окрѣпла въ ней еще болѣе послѣ его нахальнаго состраданія и участія къ ней. Но не успѣли еще возникнуть въ ея мысляхъ слова:-- "Это все вы навлекли на меня!" какъ какой-то внутренній голосъ отвѣтилъ ей -- "сама ты на себя навлекла." -- Ни за что въ мірѣ не желала бы она услышать эти слова отъ другого человѣка. Что же она сдѣлала? Помолчавъ съ минуту, она проговорила слабымъ дрожащимъ голосомъ, какъ-то странно звучавшимъ послѣ этого внутренняго взрыва негодованія.
-- Дайте мнѣ вашу руку.
Онъ тотчасъ же подалъ ей руку и надѣлъ шляпу, внутренно удивляясь, что бы это могло значить. Вотъ уже болѣе двадцати лѣтъ какъ м-съ Трансомъ не опиралась на его руку.
-- У меня до васъ одна просьба, обѣщайте мнѣ ее исполнить.