-- Я думаю,-- вы уже слишкомъ хвастаете своей правдивостью, м-ръ Гольтъ, не выдержала наконецъ Эстеръ.-- Эта добродѣтель очень легка, когда она обрушивается на другихъ, а не на самого себя. Говорить правду иногда значитъ -- другими словами -- позволять себѣ непростительныя вольности.
-- Да, вы также назвали бы непростительною вольностію, еслибъ я не далъ вамъ упасть въ яму, удержавъ за юбку.
-- Знаете что, вы бы основали секту. Ваше призваніе быть проповѣдникомъ. А то жаль тратить столько краснорѣчія на одного человѣка.
-- Я теперь вижу, какой я дуракъ. Я думалъ найдти въ васъ болѣе чувства, я надѣялся пробудить въ васъ честное самолюбіе. Но я разжегъ ваше тщеславіе -- и только. Я ухожу. Прощайте.
-- Прощайте, отвѣтила Эстеръ не взглянувъ на него. Но онъ не тотчасъ пошелъ къ двери, онъ замѣшкался съ своей фуражкой, то надѣвая, то снимая ее. Эстеръ желала бы набросить на него арканъ и удержать, пока она выскажетъ ему, что ей хотѣлось. Ея гнѣвъ дѣлался отъ этого поспѣшнаго ухода еще раздражительнѣе, тѣмъ болѣе что послѣднее слово было за нимъ и какое обидное слово. Но защелка поднялась и дверь притворилась за нимъ. Она убѣжала на верхъ въ свою спальню и залилась слезами. Бѣдная дѣвушка! Какая странная смѣсь побужденій боролась въ ея сердцѣ. Она хотѣла, чтобъ Феликсъ уважалъ ее, но она не хотѣла преклониться предъ его обличеніями. Она возмущалась противъ власти, которую онъ хотѣлъ взять надъ нею и однакоже чувствовала свое подчиненіе. Онъ дурно воспитанъ, онъ грубъ, онъ позволилъ себѣ непростительныя вольности, но въ его гнѣвныхъ рѣчахъ звучала похвала ей; онъ думалъ, что стоитъ труда заняться съ нею; она не то, что другія пустыя женщины, на которыхъ онъ не обращалъ вниманія. Онъ былъ крайне дерзокъ, говоря, что не намѣренъ любить, не намѣренъ жениться,-- какое ей до этого дѣло, и неужели онъ думаетъ, что какая нибудь женщина пойдетъ за него послѣ подобныхъ выходокъ. Ужь не воображаетъ ли онъ, что она смотритъ на него, какъ на человѣка, который могъ бы любить ее?.. Но, можетъ быть, онъ ее любитъ и вотъ почему онъ желалъ бы, чтобы она измѣнялась. Съ этой точки зрѣнія его вольности сердили ее менѣе, хотя она была увѣрена, что нисколько не любитъ его и никогда не можетъ любить человѣка съ такими замашками педагога, ужь не говоря ничего о его странностяхъ. Но онъ хочетъ, чтобы она измѣнилась. Въ первый разъ въ жизни потрясено было ея самодовольство. Она теперь знала, что есть человѣкъ, который находитъ ее пустой, односторонней, эгоистичной. Каждое слово Феликса врѣзалось въ ея памяти. Она чувствовала, что теперь вѣчно будетъ осуждать свое поведеніе, что тѣ маленькія прихоти, которыя она такъ цѣнила, не будутъ ей даваться безъ внутренней борьбы. Желаніе отца, чтобы она обратилась на путь истинный, никогда не трогало ее; она видѣла, что онъ не переставалъ ее любить, что онъ не дѣлалъ ей выговоровъ, а только скорбѣлъ о томъ, что она мало религіозна. Но ни это послѣднее обстоятельство, ни нравственныя поученія добраго старика отца, котораго образъ мыслей и понятія казались ей чѣмъ-то сухимъ и черствымъ, никогда не задѣвали ея самоуваженія и самодовольства. Но теперь она была потрясена, даже отецъ представился ей въ иномъ свѣтѣ. Дѣйствительно ли его жизнь была гораздо достойнѣе ея жизни? Она видѣла, что Феликсъ былъ правъ, сомнѣваясь въ ея способности отозваться на всякія честныя, благородныя чувства.
Она услышала шаги отца. Она осушила свои слезы, постаралась оправиться и поспѣшила къ нему на встрѣчу.
-- Хотите чаю, папа; какой у васъ горячій лобъ, прибавила она, поцѣловавъ его лобъ и потомъ приложивъ къ нему свою холодную руку.
М-ръ Лайонъ удивился; онъ не привыкъ видѣть столько нѣжности въ своей дочери. Она напомнила ему ея мать.
-- Дитя мое, сказалъ онъ, и въ голосѣ его звучала благодарность. Онъ невольно подумалъ: какія сокровища благодати еще сокрыты въ нашей падшей природѣ.