Въ воскресенье вечеромъ, Феликсъ Гольтъ отправился въ Спрокстонъ. Онъ очень любилъ такую прогулку; кратчайшій путь въ эту заброшенную деревушку лежалъ сначала паркомъ сэра Максима Дебари, затѣмъ по общественному выгону, пересѣкаемому здѣсь и тамъ межами, поросшими дикимъ терновникомъ и наконецъ до самого Спрокстона по берегу канала. Воскресный покой, о которомъ свидѣтельствовала безмолвная окрестность, только изрѣдка нарушался одинокой лошадью, которая плелась по бичевнику, да баркой, тихо скользившей слѣдомъ за ней по гладкой поверхности канала, выпуская изъ своей узенькой трубы струйки синеватаго дыма. Феликсъ еще живо помнилъ свои дѣтскія впечатлѣнія, когда каждый день, проведенный въ лодкѣ на каналѣ, казался ему праздникомъ.
Каналъ этотъ былъ небольшая вѣтвь другого большаго канала и оканчивался у сосѣднихъ угольныхъ копей. Миновавъ цѣлую сѣть почернѣвшихъ рельсовъ, Феликсъ достигъ цѣли своего путешествія,-- извѣстнаго общественнаго учрежденія въ Спрокстонѣ, офиціальное названіе котораго было "Сахарная голова" или "Новыя копи". Это послѣднее названіе было заимствовано отъ позднѣйшаго и болѣе оживленнаго центра этой разбросанной деревушки. Впрочемъ, у обычныхъ посѣтителей онъ никогда не слылъ подъ этимъ именемъ; направляясь туда или зазывая пріятеля, они по просту говорили: "а пойду-ка я къ Тшубу" или "зайдемъ къ Тшубу". Другой центръ населенія также имѣлъ подобное "учрежденіе", именуемое "Старыя копи", но оно представляло грустную картину покинутой столицы, а третій конкурентъ, "Голубая корова", былъ убѣжищемъ менѣе избраннаго общества, т. е. общества такихъ людей, которые, не отставая отъ остального человѣчества въ способности поглощать спиртные напитки, уступали ему въ способности платить за нихъ.
Феликсъ засталъ великаго Тшуба въ дверяхъ его заведенія. Это была замѣчательная личность. Онъ не былъ изъ числа тѣхъ веселыхъ, краснощекихъ, вѣчно острящихъ толстяковъ, изъ которыхъ составился литературный типъ трактирщика. Напротивъ, онъ былъ худъ и блѣденъ и, по единогласному свидѣтельству своихъ гостей, могъ пить, какъ губка,-- вино не имѣло на него никакого дѣйствія: онъ не становился ни скучнѣе, ни веселѣе. Какъ у солдатъ бывають повѣрья, что ихъ военачальникъ неуязвимъ, потому только, что у него есть такое слово, такъ и у посѣтителей Тшуба было глубокое убѣжденіе, что м-ръ Тшубъ обладаетъ какою-то чудодѣйственною трезвостью, что не смотря ни на какіе наркотическіе пріемы, онъ сохраняетъ способность неукоснительно слѣдить за своими интересами. Даже въ его снахъ, какъ онъ увѣрялъ, была какая-то систематичность, какой-то методъ, недоступный другимъ людямъ и на яву. Всѣ исторически извѣстные сны, по его словамъ, были ничто въ сравненіи съ его снами, и потому эти послѣдніе служили прекраснымъ предметомъ для безконечныхъ разсказовъ въ долгіе воскресные вечера, когда сосѣдніе угольщики, умытые и въ праздничныхъ платьяхъ, внимали ему съ торжественнымъ, сосредоточеннымъ вниманіемъ. М-ръ Тшубь рѣшился снять "Сахарную голову", на основаніи самыхъ строгихъ экономическихъ разсчетовъ. Обладая бойкими способностями и питая глубокое отвращеніе къ физическому труду, онъ долго соображалъ, какое ремесло могло бы принести ему возможно болѣе барышей, при возможно малыхъ усиліяхъ съ его стороны, и пришелъ къ заключенію, что открыть "заведеніе" близь угольныхъ копей, гдѣ рудокопы получали большее жалованье, было бы на первый случай очень выгодно. Результаты оправдали его ожиданія; вскорѣ отъ сдѣлался уже землевладѣльцемъ, обладающимъ голосомъ въ графствѣ. Онъ не былъ изъ числа тѣхъ простоватыхъ людей, которые какъ-то стѣснялись пользоваться своимъ правомъ и были не прочь вовсе отъ него отдѣлаться, напротивъ, м-ръ Тшубъ смотрѣлъ на свой избирательный голосъ, какъ на часть пріобрѣтеннаго капитала и намѣревался извлечь изъ него возможную выгоду. Онъ всегда говорилъ о себѣ, что онъ человѣкъ прямой и, при удобныхъ случаяхъ, открыто развивалъ свои политическія воззрѣнія; впрочемъ, у него всѣ мнѣнія подходили подъ двѣ категоріи- "мое мнѣніе" и "вздоръ".
Когда Феликсъ подошелъ къ дому, м-ръ Тшубъ стоялъ, по обыкновенію, на порогѣ, нервно перебирая руками въ карманахъ, озирая проницательнымъ взоромъ грустную, однообразную окрестность и шевеля своимъ стиснутымъ, безгубымъ ртомъ. При поверхностномъ взглядѣ, такая безпокойная, нервная личность, казалась здѣсь вполнѣ неумѣстною, но на дѣлѣ выходило иначе -- она только подстрекала пить. Какъ пронзительный голосъ сварливой жены, эта фигура подмывала "хватить немножечко", чтобы притупить свои чувства.
Не смотря на то, что Феликсъ очень мало пилъ, м-ръ Тшубъ обходился съ нимъ весьма учтиво. Наступавшіе выборы представляли ему прекрасный случай примѣнять свои политическія "мнѣнія", а эти мнѣнія можно было выразить въ двухъ словахъ: "общество существуетъ для личности, а эту личность зовутъ Тшубъ". Но, по стеченію нелѣпыхъ обстоятельствъ, кандидаты, домогавшіеся голосовъ, обращали очень мало вниманія на Спрокстонъ. Директоромъ общества, разработывавшаго угольныя копи, былъ м-ръ Литеръ Гарстинъ, а то же общество отдавало въ аренду "Сахарную голову". Такимъ образомъ никто не могъ надѣлать м-ру Тшубу столько непріятностей и причинить ему столько убытковъ, какъ м-ръ Гарстинъ. Понятно, что этотъ м-ръ Гарстинъ, и никто другой, былъ кандидатъ, за котораго подавалъ голосъ м-ръ Тшубъ. Но эта рѣшимость торжественно и открыто, по великобританскому обычаю, услужить человѣку въ день выборовъ, нисколько не мѣшаетъ при случаѣ поломаться передъ нимъ, прикинуться колеблющимся или даже сторонникомъ противной партіи. Но, къ сожалѣнію, за послѣднее время не представилось къ тому удобнаго случая. Во всемъ околодкѣ, умственнымъ и нравственнымъ центромъ котораго былъ Спрокстонъ, было всего три сомнительные голоса; рудокопы, само собою разумѣется, не имѣли голосовъ, и потому не нуждались въ задабриваніи. Вслѣдствіе этого кандидаты соблюдали интересы Спрокстона тайно, въ глубинѣ своихъ сердецъ. Но какъ только разнесся слухъ, что радикалы выставили кандидата, что вслѣдствіе того м-ръ Дебари соединился съ м-ромъ Гарстиномъ, а сэръ Джемсъ Клементъ, бѣдный баронетъ, вовсе уклонился отъ выборовъ, м-ръ Тшубъ началъ раскидывать своимъ умомъ, какъ бы извлечь изъ этихъ обстоятельствъ поболѣе существенной пользы для "Сахарной головы".
У него былъ братъ въ сосѣднемъ графствѣ, также содержатель кабака, но на болѣе широкую ногу и въ довольно крупномъ мѣстечкѣ; отъ него-то м-ръ Тшубъ набрался тѣхъ политическихъ свѣденій, которыхъ не могли сообщить ему мѣстныя ломширскія газеты. Онъ теперь зналъ, какое содѣйствіе могутъ оказать въ день выборовъ безгласные рудокопы и работники. Этотъ способъ вполнѣ согласовался съ "его мнѣніемъ", онъ одобрялъ его, онъ, пожалуй, былъ бы не прочь распространить избирательное право и на этотъ классъ, по крайней мѣрѣ, въ Спрокстонѣ. Еслибъ кто-нибудь замѣтилъ ему, что нужно же гдѣ-нибудь положить границу для избирательныхъ правъ, онъ не запинаясь отвѣтилъ бы -- на разстояніи двухъ миль отъ его выручки.
Съ перваго же воскреснаго вечера, когда Феликсъ появился въ "Сахарной головѣ", м-ръ Тшубъ рѣшилъ, что этотъ тонкій человѣкъ, никогда не пьющій лишняго, долженъ быть агентъ одного изъ кандидатовъ. Что онъ нанятъ съ какою нибудь цѣлію, въ томъ нѣтъ сомнѣнія; человѣкъ не пьющій не сталъ бы даромъ приходить сюда. Онъ долженъ питать какіе нибудь глубокіе замыслы, когда самъ Тшубъ ихъ не можетъ проникнуть. Это убѣжденіе такъ вкоренилось въ умѣ Тшуба, что онъ въ послѣдній разъ даже намекнулъ своему таинственному посѣтителю, что не мѣшало бы угостить компанію -- такъ, между прочимъ. Феликсъ раскусилъ его и позаботился скрыть отъ него до времени, что настоящая цѣль его посѣщеній была сойтись съ самыми толковыми рабочими и подговорить ихъ собраться къ нему въ одинъ изъ субботнихъ вечеровъ въ сборную комнату, въ которой м-ръ Лайонъ или одинъ изъ его діаконовъ проповѣдывалъ по средамъ. На эти проповѣди являлись только женщины и дѣти, два-три старичка, поденьщикъ, портной, да какой-то чахоточный юноша. Эти проповѣди не отвлекли ни одного рудокопа отъ добраго пива "Сахарной головы", даже ни одного работника отъ мутной бурды "Голубой коровы". Феликсъ питалъ большія надежды на успѣхъ, не даромъ увидѣлъ онъ нѣсколько честныхъ лицъ, умытыхъ въ воскресенье, онъ надѣялся научить ихъ затрачивать свои деньги съ большею пользою. Но всякомъ случаѣ, онъ хотѣлъ попытаться, онъ разсчитывалъ на свое краснорѣчіе, на умѣнье убѣждать и, дѣйствительно, гдѣ бы онъ ни говорилъ, онъ привлекалъ всеобщее вниманіе. Въ деревушкѣ была жалкая маленькая школа, которую содержала одна женщина. Феликсъ полагалъ, что еслибъ онъ успѣлъ уговорить отцевъ семействъ,-- которыхъ почернѣвшія отъ угля лица и замасляныя фуражки внушали ему болѣе уваженія, чѣмъ всякія кургузыя франтовскія одежды,-- удѣлять часть тѣхъ денегъ, которыя они теперь пропивали, на наемъ учителя для ихъ дѣтей, то этимъ принесъ бы имъ гораздо болѣе пользы, чѣмъ еслибъ убѣдилъ м-ра Гарстина и компанію основать для нихъ школу.
-- Я затрону отцовскую любовь, говорилъ Феликсъ,-- я поставлю посреди ихъ одного изъ ихъ дѣтей. До тѣхъ поръ, пока они не покажутъ, что могутъ любить что нибудь болѣе водки, до тѣхъ поръ распространеніе избирательныхъ правъ будетъ только распространеніемъ пьянства. Надобно же съ чего-нибудь начать: я начну съ того, что у меня подъ носомъ. Я начну съ Спрокстона.
Феликсъ Гольтъ увлекался, какъ и всякій молодой человѣкъ, слишкомъ полагающійся на свои силы, хотя это увлеченіе имѣло самобытный характеръ, это не была самоувѣренность франта, знающаго, какое впечатлѣніе производитъ на окружающихъ его умѣнье одѣваться, его мастерская посадка на лошади; это не было даже увлеченіе художника, полагающаго, что ему стоитъ только дать волю своему таланту, чтобы расквитаться съ своими должниками. Выборъ его палъ на нѣкоего Майка Бриндля, т. е. рябого (это была его кличка: всѣ рудокопы имѣли свои клички), онъ хотѣлъ пригласить его пройдтись вмѣстѣ въ этотъ же вечеръ и подбить его -- привести съ собою въ будущую субботу нѣсколько товарищей. Бриндль былъ одинъ изъ первыхъ работниковъ; онъ отличался смышленымъ, открытымъ, добродушнымъ лицомъ и съ особеннымъ вниманіемъ смотрѣлъ на опыты съ магнитомъ, которые Феликсъ какъ-то разъ имъ показывалъ.
М-ръ Тшубъ, который, съ своей стороны, также увлекался, милостиво улыбнулся, когда его загадочный посѣтитель подошелъ къ дверямъ.