-- Онъ будетъ къ завтраку, къ девяти часамъ. Я оставлю тебя теперь съ Гиксомъ; мы обѣдаемъ черезъ часъ.
Мистриссъ Трансомъ ушла и заперлась въ своей комнатѣ. Сбылось это давно желаемое свиданіе съ сыномъ, котораго она ожидала съ такимъ нетерпѣніемъ, котораго она ждала съ такою страстью прежде его рожденія, ради котораго она согрѣшила, дли пользы котораго она рѣшилась ни тяжкую разлуку, возвращеніе котораго было единственной свѣтлой надеждой ея жалкаго существованія. Минута настала, но она не принесла съ собою ни восторговъ, ни даже радостей. И вотъ не прошло и получасу, не успѣла она обмѣняться нѣсколькими словами, какъ уже съ быстротою предвидѣнія, свойственною женщинамъ, привыкшимъ опасаться за послѣдствія своихъ дѣйствій, мистриссъ Трансомъ угадала, что возвращеніе сына не сдѣлаетъ ее ни на волосъ счастливѣе.
Она стояла передъ большимъ трюмо, почти прильнувъ лицомъ къ стеклу, и вглядываясь въ эти черты, словно онѣ были ей незнакомы. Никакое старое лицо не можетъ выиграть отъ такого близкаго изслѣдованія; каждый маленькій недостатокъ бросается въ глаза, а общее впечатлѣніе совершенно пропадаетъ. Она увидѣла сухую старческую кожу и глубокія морщины около рта, выражавшіе горечь и недовольство.
-- Я старая вѣдьма! сказала она постоявъ (она имѣла привычку выражать свои мысли въ энергической формѣ), безобразная старая женщина и по волѣ судьбы его мать. Вотъ все, что онъ видитъ во мнѣ, точно также, какъ я вижу въ немъ совершенно чужого мнѣ человѣка. Я буду нуль. Да и глупо было разсчитывать на что нибудь лучшее.
Она отвернулась отъ зеркала и стала ходить взадъ и впередъ по комнатѣ.
-- А какое сходство! проговорила она глухимъ шепотомъ; впрочемъ врядъ ли кто кромѣ меня это замѣтитъ.
Она бросилась въ кресла, устремивъ взоръ куда-то въ неопредѣленную даль, она не видѣла того, что было у нея передъ глазами, за то съ какою ясностью видѣла она давно минувшую картину: маленькое пухленькое существо стоитъ облокотившись на ея колѣни, шаловливо играя ножкой, и съ серебристымъ смѣхомъ заглядывая ей въ глаза. Она думала въ эти дни, что это существо возстановитъ разстроенную гармонію ея существованія, сообщитъ единство ея жизни, будетъ утѣшеніемъ ея на закатѣ жизни. Но ничто не вышло такъ, какъ она расчитывала. Долго длились страстные восторги матери, даже это святое чувство отравлялось мрачнымъ желаніемъ, чтобы ея старшій, уродливый, слабоумный ребенокъ поскорѣе умеръ и уступилъ мѣсто ея любимцу и красавчику, которымъ она такъ гордилась. Подобныя желанія превращаютъ жизнь въ безобразную лоттерею, въ которой каждый день можетъ принести неудачу, въ которой люди спящіе на пуховикахъ и наслаждающіеся самымъ утонченнымъ столомъ, люди широко пользующіеся тѣмъ небомъ и землею, ничтожный клочокъ которыхъ составилъ бы счастье многихъ, эти люди становятся, какъ всякій игрокъ, исхудалыми и блѣдными, раздражительными и безспокойными. День за днемъ, годъ за годомъ приносилъ съ собой неудачу, новыя заботы возбуждали новыя желанія, удовлетворить которымъ было не въ ея власти, приходилось болѣе и болѣе надѣяться на лоттерею; -- а между тѣмъ пухленькій красавчикъ выросъ въ виднаго юношу, цѣнившаго свою свободу гораздо болѣе материнскихъ ласкъ; -- яйцо ящерицы, эта хорошенькая кругленькая игрушка превратилась въ быструю увертливую ящерицу. Материнская любовь вначалѣ бываетъ такъ всеобъемлюща, что она заглушаетъ, притупляетъ всѣ другія чувства; это какъ бы продолженіе одной жизни въ другой, расширеніе собственнаго я. Но съ теченіемъ времени и материнская любовь можетъ оставаться источникомъ радостей подъ тѣмъ только условіемъ какъ и всякая другая любовь -- подъ условіемъ значительной доли самоотреченія и способности жить чужою жизнью. Мистриссъ Трансомъ смутно сознавала непреложность этого неизмѣннаго факта. Но она съ отчаяніемъ ухватилась за мысль, что только ради этого сына, ей и стоило жить, безъ этой надежды намять прошлаго не давала бы ей покоя. Когда нибудь какими бы то ни было путями это имѣніе, которое она съ такой энергіей отстаивала отъ притязаній закона, будетъ принадлежать Гарольду. Такъ или иначе она когда нибудь да избавится отъ этого ненавистнаго Дурфи, своего полоумнаго первенца, съ такимъ упорствомъ отказывавшагося разстаться съ своей презрѣнной жизнью,-- можетъ быть, развратъ наконецъ убьетъ его. А между тѣмъ долги на имѣніи росли, а наслѣдникамъ, кто бы они тамъ ни были, представлялась весьма непривлекательная перспектива. Гарольдъ долженъ самъ себѣ пробить карьеру, и онъ самъ твердо рѣшился на это съ удивительной проницательностью относительно средствъ и условій, при которыхъ онъ могъ надѣяться на успѣхъ въ свѣтѣ. Какъ большая часть энергическихъ людей, онъ имѣлъ твердую вѣру въ свой успѣхъ, онъ былъ веселъ при разставаніи, обѣщая возвратиться съ большимъ состояніемъ, и это обѣщаніе, не смотря на всѣ испытанныя ею неудачи, служило его матери единственнымъ основаніемъ для надеждъ на будущее. Счастье повезло ему и однако ничего не вышло такъ, какъ она ожидала. Вся ея жизнь походила на неудавшійся пикникъ, послѣ котораго остается усталость и общее чувство неудовольствія. Гарольдъ отправился съ посольствомъ въ Константинополь подъ покровительствомъ знатнаго родственника, двоюроднаго брата его матери. Ему предстояла дипломатическая карьера. Но судьба его приняла совсѣмъ иной оборотъ; онъ спасъ жизнь одному армянскому банкиру, который изъ благодарности сдѣлалъ ему выгодное предложеніе, которое практическій молодой человѣкъ предпочелъ и протекціи сановитыхъ родственниковъ, и сомнительнымъ успѣхамъ на дипломатическомъ поприщѣ. Гарольдъ сдѣлался купцемъ и банкиромъ въ Смирнѣ; года летѣли, а онъ и не искалъ случая посѣтить свое отечество и не заботился сообщать матери извѣстій о своихъ успѣхахъ; онъ просилъ, чтобы ему писали поболѣе изъ Англіи, но самъ мало писалъ. Мистриссъ Трансомъ по привычкѣ постоянно переписывалась съ сыномъ, но столько лѣтъ безплодныхъ ожиданій и постоянныя тревоги но денежнымъ дѣламъ до того убили въ ней всѣ надежды, что она болѣе была приготовлена получать новыя дурныя вѣсти отъ своего распутнаго сына, чѣмъ хорошія отъ Гарольда. Вся жизнь ея теперь расходовалась на мелочныя ежедневныя заботы и какъ всѣ женщины съ характеромъ, достигшія старости безъ какой нибудь руководящей сильной страсти или привязанности, она пріобрѣла свой особенный неизмѣнный образъ думать и дѣйствовать; она имѣла свои привычки, свои "порядки", которымъ никто не долженъ смѣть перечить. Мало-по-малу она привыкла восполнять страшную пустоту своей жизни приказаніями арендаторамъ, насильственнымъ теченіемъ своими средствами больныхъ поселянъ, удовольствіемъ выторговать или съэкономить какую нибудь копѣйку, или наслажденіемъ отвѣтить ядовитой эпиграммой на колкія выходки леди Дебари. Въ этихъ мирныхъ занятіяхъ протекала ея жизнь, но съ годъ тому назадъ исполнилось наконецъ страстное желаніе когда-то молодой цвѣтущей матери -- теперь сѣдой морщинистой старухи, на лицѣ которой тревожная, безотрадная жизнь оставила неизгладимую печать. Съ Джерсея пришли извѣстія что Дурфи, ея полуумный сынъ умеръ. Теперь Гарольдъ былъ наслѣдникъ имѣнія, теперь накопленныя имъ богатства могли очистить имѣніе отъ тяготѣвшихъ на немъ долговъ, теперь онъ самъ захочетъ возвратиться. Наконецъ-то ея жизнь измѣнится; отрадно будетъ увидѣть солнечный лучь, пробивающійся сквозь вечернія тучи, хотя это солнце и было не далеко отъ заката. Любовь, надежда, самыя свѣтлыя стороны ея воспоминаній проснулись въ ней отъ своей зимней спячки и снова ей показалось, что второй ея сынъ былъ единственнымъ благомъ, дарованнымъ ей въ жизни.
Но и на этотъ разъ ея свѣтлыя надежды отуманились. Когда радостныя извѣстія достигли Гарольда и онъ увѣдомилъ мать, что пріѣдетъ въ Англію, какъ скоро уладитъ свои дѣла, онъ въ первый разъ объявилъ ей, что былъ женатъ, что жена его, гречанка, не была болѣе въ живыхъ, но что онъ везетъ домой мальчика сына, самого лучшаго наслѣдника и внука, какого себѣ можно вообразить. Гарольдъ, сидя у себя въ Смирнѣ, полагалъ, что вполнѣ понимаетъ настоящее положеніе дѣлъ въ своей семьѣ въ Англіи, онъ представлялъ себѣ мать почтенной старушкой, которая будетъ во всякомъ случаѣ въ восторгѣ имѣть здороваго и хорошенького внучка, и не обратитъ особаго вниманія на подробности такъ давно хранимаго въ тайнѣ брака.
Мистриссъ Трансомъ въ порывѣ негодованія изорвала письмо. Но въ теченіи тѣхъ длинныхъ мѣсяцевъ, которые протекли пока Гарольдъ могъ исполнить свое намѣреніе, она успѣла подавить въ себѣ желаніе надѣлать упрековъ сыну -- упрековъ, которые могли бы огорчить сына и произвести охлажденіе. Она все еще съ нетерпѣніемъ ожидала пріѣзда, надѣясь, что любовь и удовлетворенная гордость согрѣютъ ея послѣдніе годы. Она не знала, какія перемѣны произошли въ Гарольдѣ, и конечно онъ могъ во многомъ измѣниться, но, какъ ни старалась она себя въ этомъ убѣдить, все же старый знакомый образъ, столь дорогой сердцу, невольно возникалъ передъ ея глазами, застилая собою всѣ предположенія и сомнѣнія холоднаго разсудка.
Даже когда она поспѣшила къ нему на встрѣчу, она была увѣрена, что снова прижметъ къ своей груди своего сына и почувствуетъ, что онъ тотъ же, какимъ былъ, когда сидѣлъ на колѣняхъ, своей молодой матери. Въ одинъ мигъ все измѣнилось. Надежды женщины сотканы изъ солнечныхъ лучей, мимолѣтная тѣнь ихъ уничтожаетъ. Тѣнь, упавшая на мистриссъ Трансомъ въ этомъ первомъ ея свиданіи съ сыномъ, заключалась въ предчувствіи невозможности властвовать надъ нимъ. Она чувствовала, что еслибъ дѣла не пошли на ладъ, еслибъ Гарольдъ обнаружилъ какое нибудь стремленіе, несогласное съ ея мнѣніями, ея слова были бы безсильны его остановить. Чуткость ея опасеній послужила къ быстрѣйшему разоблаченію нрава Гарольда; его рѣзкость, неуступчивость, его пренебреженіе къ мнѣніямъ, другихъ, если только эти мнѣнія не могли ему помочь или повредить, дали себя почувствовать съ первыхъ же словъ.