Глядя на сэръ-Кристофера, вамъ невольно пришло бы въ голову пожелать, чтобъ у него былъ взрослый сынъ и наслѣдникъ; мо быть-можетъ вы бы не захотѣли, чтобъ оказался имъ молодой человѣкъ, сидѣвшій по правую руку отъ баронета, и напоминавшій его очертаніемъ лба и носа. Еслибъ этотъ молодой человѣкъ не былъ самъ такъ изященъ отъ головы до ногъ, то его бы непремѣнно замѣтили по изяществу его костюма. Но совершенства его гибкаго, стройнаго стана были такъ поразительны, что никто, кромѣ портнаго, не замѣтилъ бы совершенствъ его бархатнаго кафтана; его маленькія бѣлыя руки, съ своими тонкими пальцами и голубыми жилками, совершенно затмевали красоту его кружевныхъ манжетъ. Лицо его, однако, не было пріятно, и трудно сказать почему. Ничего не могло быть нѣжнѣе цвѣта его лица, свѣжесть котораго была еще поразительнѣе въ сравненіи съ его напудренными волосами, ничего не могло быть нѣжнѣе его синихъ, томныхъ вѣкъ, придававшихъ что-то лѣнивое выраженію его карихъ глазъ; ничто не могло быть тоньше и чише очертанія его прозрачныхъ ноздрей и верхней губы. Быть-можетъ, подбородокъ былъ бы слишкомъ коротокъ для безукоризненнаго профиля, но этотъ недостатокъ только болѣе выдавалъ нѣжность и тонкость его лица, и шелъ къ общему его характеру. Невозможно было не согласиться, что лицо это необыкновенно красиво; и однако, для большей части мущинъ и женщинъ, оно было лишено всякой прелести. Женщинамъ не нравились глаза, которые, казалось, сами лѣниво требовали ѳиміама лести, вмѣсто того чтобы расточать его; а мущины, особенно же если они не отличались стройностью и красотой, чувствовали сильное побужденіе назвать этого Антиноя въ пудрѣ "пошлымъ франтикомъ." Я подозрѣваю, что преподобный Менардъ Гильфиль, сидѣвшій противъ него за столомъ, совершенно раздѣлялъ это мнѣніе, хотя въ его собственномъ складѣ и профилѣ не было ничего такого, что бы могло развить въ немъ особенное недоброжелательство къ красотѣ другихъ. Его свѣжее, открытое лицо и стройные члены были такіе, какихъ лучше не нужно для жизненнаго обихода, и, по мнѣнію мистера Бетса, шотландскаго садовника, гораздо бы больше пришлись къ военному мундиру, чѣмъ "птичій" носъ и нѣжный складъ капитана Вибрау, несмотря на то, что этотъ молодой джентльменъ, какъ племянникъ и нареченный наслѣдникъ сэръ-Кристофера, имѣлъ сильнѣйшее право на уваженіе садовника и, что ни говори, былъ также не обиженъ природой. Но увы! въ желаніяхъ своихъ люди отличаются необыкновеннымъ упорствомъ; и человѣка, который желаетъ персика, не утѣшить самая великолѣпная морковь. Мистеръ Гильфиль вовсе не былъ чувствителенъ къ мнѣнію мистера Бетса, но былъ очень чувствителенъ къ мнѣнію о себѣ другой особы, которая вовсе не раздѣляла пристрастія къ нему мистера Бетса.
Кто была эта другая особа не трудно было бы отгадать, еслибъ обратить вниманіе на взглядъ, какимъ мистеръ Гильфиль провожалъ молодую дѣвушку въ бѣломъ платьѣ, когда она прошла по лугу съ подушками. Капитанъ Вибрау смотрѣлъ въ ту же сторону, но на его красивомъ лицѣ не выражалось рѣшительно ничего.
-- А, сказалъ сэръ-Кристоферъ, оторвавъ на минуту глаза отъ газеты, -- вотъ гдѣ усѣлись наши дамы! Позвоните, Антони, и прикажите подать кофе; мы присоединимся къ нимъ, и попросимъ обезьянку Тину спѣть намъ что-нибудь.
Кофе не замедлилъ появиться, но противъ обыкновенія внесъ его не лакей, а старый дворецкій, въ потертомъ, но тщательно вычищенномъ черномъ кафтанѣ.
-- Извините, сэръ-Кристоферъ, сказалъ онъ, поставивъ подносъ на столъ,-- вдова Гартопъ здѣсь; она плачетъ и проситъ позволенія поговорить съ вашею милостью.
-- Я уже далъ Маркгему, всѣ нужныя приказанія насчетъ вдовы Гартопъ, рѣзкимъ, рѣшительнымъ голосомъ отвѣтилъ сэръ-Кристоферъ.-- Мнѣ не зачѣмъ говорить съ нею.
-- Ваша милость, смиреннымъ голосомъ продолжалъ дворецкій,-- бѣдная женщина совершенно убита, и говоритъ, что не будетъ въ состояніи ни спать, ни ѣсть, пока не поговорить съ вашею милостью, и проситъ васъ простить ей за то, что она позволила себѣ безпокоить васъ въ такое время. Она такъ и заливается слезами.
-- Знаю, знаю; слезы товаръ не покупной. Хорошо, проведите ее въ библіотеку.
Покончивъ съ кофеемъ, молодые люди вышли въ отворенныя двери и направились къ тому мѣсту, гдѣ сидѣли дамы; а сэръ-Кристоферъ отправился въ библіотеку, сопровождаемый Рупертомъ, его любимою гончею собакой, которая во время обѣда, сидя на своемъ обычномъ мѣстѣ, по правую руку баронета, отличалась своею вѣжливостью и любезностью; но какъ только принимали скатерть, она исчезала подъ столъ, находя вѣроятно, что графины и рюмки составляютъ слабость человѣческую, которую можно простить, но нельзя одобрить.
Библіотека находилась въ трехъ шагахъ отъ столовой, по другую сторону устланнаго коврами корридора. Выступавшее окно находилось въ тѣни большаго бука, и отъ этого, а также отъ плоскаго потолка, покрытаго тяжелою рѣзьбой, и отъ темнаго цвѣта книгъ, покрывавшихъ стѣны, комната казалась нѣсколько мрачною, особенно же если войдти въ нее изъ столовой съ ея воздушными сводами и сѣтью бѣлыхъ, кой-гдѣ отѣненныхъ золотомъ, украшеній. Когда сэръ-Кристоферъ отворилъ дверь, лучъ болѣе яркаго свѣта упалъ на женщину въ глубокомъ траурѣ, которая стояла посереди комнаты и глубоко присѣла передъ нимъ. Она была цвѣтущая женщина лѣтъ около сорока, съ главами красными отъ слезъ, которыя вѣроятно поглотилъ платокъ, принявшій видъ сыраго комка въ ея рукѣ.