Такимъ образомъ мистрисъ Паттенъ обыкновенно заключала свой разказъ о женѣ пастора, о которой, какъ вы замѣчаете, она знала весьма мало. Ясно было, что сообщительная старушка ничего не знала о жизни мистрисъ Гильфиль до ея пріѣзда въ Шеппертонъ, и что ей не были извѣстны подробности о любви мистера Гильфиля.
Но я, любезный читатель, такъ же болтливъ, какъ мистрисъ Паттенъ, а свѣдѣній имѣю гораздо больше, и если вамъ любопытно узнать еще что-нибудь о романѣ мистера Гильфиля, вамъ стоитъ только перенестись воображеніемъ въ конецъ прошлаго столѣтія и удостоить вашего вниманія слѣдующую главу.
ГЛАВА II.
Наступаетъ вечеръ 21-го іюня 4788 года. День былъ знойный и ясный, и солнце еще далеко не сѣло. Но его лучи, пробиваясь сквозь густую листву высокихъ вязовъ парка, теряютъ свою жгучесть, и не мѣшаютъ двумъ дамамъ вынести изъ дому свои подушки и работы, и усѣсться на лугу передъ фасадомъ Чеверельскаго замка. Мягкая трава пригибается даже подъ легкими шагами младшей изъ двухъ дамъ, которую, по невысокому ея росту и нѣжному складу, съ перваго взгляда можно было бы принять за ребенка. Она идетъ впереди съ подушками, и кладетъ ихъ на свое любимое мѣсто, у самаго спуска, подъ купой лавровъ, откуда дамы эти могутъ видѣть солнечные лучи, играющіе между водяными лиліями, а сами могутъ быть видимы изъ оконъ столовой. Она разложила подушки, а теперь оборачивается, и даетъ вамъ случай вполнѣ разсмотрѣть ея лицо, обращенное къ медленно-подвигавшейся старшей дамѣ. Васъ тотчасъ же поражаютъ ея большіе черные глаза, напоминающіе своею безстрастною, невинною красотой глаза лани, и вы не съ разу обращаете вниманіе на совершенное отсутствіе румянца на ея молодыхъ щекахъ, и на южный, желтоватый колоритъ ея нѣжнаго лица и шеи, выглядывающей изъ-за черной кружевной косыночки, не допускающей слишкомъ близкаго сравненія между ея бѣломъ кисейнымъ платьемъ и цвѣтомъ ея кожи. Ея большіе глаза кажутся еще поразительнѣе отъ того, что темные ея волосы зачесаны назадъ, подъ крошечный чепецъ, съ яркомалиновымъ бантомъ съ одной стороны, надѣтый на самую верхушку ея головки.
Другоя дама ни въ чемъ не похожа на черноглазую дѣвушку. Она высока ростомъ, и кажется еще выше отъ того, что ея напудренные волосы зачесаны кверху на высокій тупей, и покрыты кружевами и лентами Ей около пятидесяти лѣтъ, но цвѣтъ ея лица еще свѣжъ и блещетъ колоритомъ нѣжной блондинки; ея гордыя, презрительныя губы, и нѣсколько закинутая назадъ голова, придаютъ ея лицу выраженіе надменности, которому не противорѣчатъ ея холодные, сѣрые глаза. Косынка, засунутая подъ низкій воротъ ея узкаго голубаго корсажа, вполнѣ обозначаетъ величественныя очертанія ея стройнаго стана, и глядя, какъ она плавно выступаетъ по лугу, невольно приходило на умъ, что это одна изъ величественныхъ дамъ Рейнольдса, которая вздумала выйдти изъ своей рамки, чтобы подышать вечернею прохладой.
-- Положите подушки ниже, Катерина; здѣсь слишкомъ много солнца, еще издали воскликнула она повелительнымъ голосомъ.
Катерина исполнила ея приказаніе, и онѣ усѣлись, составляя изъ себя два яркія пятна, красное и голубое съ бѣлымъ на зеленомъ лонѣ лавровъ и луга, которыя на картинѣ были бы отъ того не менѣе красивы, что сердце одной изъ этихъ женщинъ было нѣсколько холодно, а сердце другой очень грустно.
И прелестную картину представилъ бы въ этотъ вечеръ Чеверельскій замокъ, еслибы случился тутъ какой-нибудь англійскій Вато, чтобъ изобразить его на полотнѣ: домъ изъ сѣраго камня въ старинномъ стилѣ, съ своими готическими окнами, пропускающими сквозь свои разноцвѣтныя стекла золотые солнечные лучи, и огромный букъ, закрывающій до половины боковую башню и разбивающій своими темными вѣтвями слишкомъ строгую симметрію фасада; широкая дорожка, усыпанная пескомъ, ведущая направо къ пруду вдоль ряда высокихъ сосенъ, налѣво вьющаяся середи зеленыхъ пригорковъ, покрытыхъ группами деревьевъ, гдѣ красный стволъ шотландской елки горитъ на яркой зелени липъ и акацій; широкій прудъ, по которому лѣниво плаваютъ два лебедя, засунувъ одну лапу за крыло, и гдѣ открытыя водяныя лиліи спокойно глядятъ на ласкающіе ихъ солнечные лучи; лугъ съ своею нѣжною, бархатною зеленью, отлого спускающійся къ болѣе грубой и темной травѣ парка, отъ которой незамѣтно отдѣляетъ ее маленькій ручеекъ, вытекающій изъ пруда и исчезающій подъ каменнымъ мостикомъ, ведущимъ въ паркъ; и на этомъ лугу двѣ дамы, которыхъ роль въ ландшафтѣ живописецъ, избравшій себѣ выгодное мѣсто для общаго обзора картины, обозначилъ бы двумя-тремя красными, бѣлыми и голубыми точками.
Но изъ большихъ готическихъ оконъ столовой онѣ были видны яснѣе, и представлялись глазамъ трехъ джентльменовъ, допивавшихъ послѣ обѣда свое вино двумя миловидными женщинами, милыми каждому изъ трехъ по весьма различнымъ причинамъ. Эти три человѣка составляли группу, на которую стоило взглянуть повнимательнѣе; но, при входѣ въ эту столовую, каждаго бы, вѣроятно, сильнѣе поразила сама комната, до такой степени пустая, что красотой своихъ размѣровъ она производила впечатлѣніе готическаго собора. Простая ковровая дорожка, ведущая отъ однихъ дверей къ другимъ, довольно истертый коверъ, разостланный подъ столомъ, и буфетъ въ углубленіи стѣны, ни на минуту не отвлекали взгляда отъ высокихъ сводовъ потолка, съ его богатыми украшеніями, желтовато-бѣлаго, мягкаго цвѣта, кой-гдѣ отѣненнаго золотомъ. Съ одной стороны этотъ высокій потолокъ былъ поддержанъ столбами и арками, за которыми болѣе низкій потолокъ, миніатюрная копія большаго, покрывалъ квадратный выступъ, составлявшій съ своими тремя остроконечными окнами середину фасада дома. Комната болѣе была похожа на изящную архитектурную модель чѣмъ на столовую; и маленькій столъ съ сидѣвшими вокругъ него людьми производилъ болѣе впечатлѣніе странной, не значащей случайности, нежели чего-нибудь стоящаго въ связи съ первоначальнымъ назначеніемъ комнаты.
Но кто внимательнѣе вглядѣлся бы въ этихъ людей, тотъ не нашелъ бы ихъ незначащими; старшій изъ нихъ, читавшій вслухъ отчетъ о послѣднихъ многозначительныхъ событіяхъ во Франціи, и обращавшійся отъ времени до времени съ какимъ-нибудь замѣчаніемъ къ своимъ молодымъ слушателямъ, былъ отличнымъ обращикомъ англійскаго джентльмена того почтеннаго времени, когда процвѣтали кафтаны и пудра. Его темные глаза быстро глядѣли изъ-подъ навислыхъ и густыхъ сѣдыхъ бровей, но всякое подозрѣніе въ строгости, возбужденное этимъ проницательнымъ взглядомъ и орлинымъ носомъ, исчезало при взглядѣ на добродушныя очертанія его рта, сохранившаго всѣ свои зубы и всю свою выразительность на зло шестидесяти годамъ. Лобъ, начиная съ бровей, нѣсколько подавался назадъ, вострая форма его головы становилась еще замѣтнѣе отъ его прически: напудренные волосы всѣ были зачесаны назадъ и заплетены въ косу. Онъ сидѣлъ на маленькомъ жесткомъ стулѣ, не представлявшемъ ни малѣйшей возможности развалиться на немъ, и выказывавшемъ необыкновеную прямизну его стана. Однимъ словомъ, сэръ-Кристоферъ Чеверель былъ великолѣпный старикъ, въ чемъ можетъ убѣдиться каждый, кто войдетъ въ гостиную Чеверельскаго замка, гдѣ портретъ его во весь ростъ, писанный съ него, когда ему было пятьдесятъ лѣтъ, виситъ рядомъ съ портретомъ его жены, величественной дамы, усѣвшейся на лугу.