-- О, да! сказалъ Филиппъ:-- бездну, и не про однихъ грековъ. Я могу намъ разсказать про Ричарда-Львиное-Сердце и Саладдина, про Уильяма Уаласса, Роберта Брюса, Джемса Дугласа -- конца нѣтъ!
-- Вы старше меня? спросилъ Томъ.
-- Сколько вамъ лѣтъ? Мнѣ пятнадцать.
-- Мнѣ наступитъ только четырнадцатый, сказалъ Томъ. Но у Якобса я бивалъ всѣхъ товарищей; я былъ тамъ прежде, нежели поступилъ сюда. И всѣхъ лучше я игралъ въ чахарду. Дхъ, если бы мистеръ Стелингъ отпустилъ насъ удить! Я бы показалъ вамъ, какъ удятъ рыбу. Вѣдь вы также могли бы удить -- не правда ли? Знаете, тутъ надобно только стоять или сидѣть спокойно.
Томъ въ свою очередь хотѣлъ показать свое преимущество. Этотъ горбунъ не долженъ себѣ представлять, что, зная только войну по книгамъ, онъ могъ сравниться съ Тёливеромъ, который былъ на дѣлѣ воинственнымъ героемъ. Филиппъ смутился при этомъ замѣчаніи о его неспособности къ играмъ и отвѣчалъ почти сердито:
-- Терпѣть не могу удить рыбу. Мнѣ кажется, люди, сидящіе цѣлые часы и слѣдящіе за удою, похожи на дураковъ.
-- А этого вы не скажите, какъ они вамъ вытащутъ жирнаго леща -- въ томъ я васъ могу увѣрить, сказалъ Томъ, который въ свою жизнь не поймалъ ничего жирнаго, но котораго воображеніе било теперь разогрѣто его ревностнымъ заступничествомъ за честь рыбной ловли. Сынъ Уокима очевидно имѣлъ свою непріятную сторону и его должно было держать въ решпект ѣ. По счастью, ихъ теперь позвали обѣдать, и Филиппъ не имѣлъ возможности развивать далѣе свой ложный взглядъ на рыбную ловлю.. Но Томъ сказалъ про-себя, что этого и должно было ожидать отъ горбуна.
ГЛАВА IV. Юная идея
Переходы чувствъ въ томъ первомъ разговорѣ Тома съ Филиппомъ обозначали и дальнѣйшія отношенія между ними впродолженіе нѣсколькихъ недѣль. Томъ никогда совершенно не позабывалъ, что Филиппъ, какъ сынъ мошенника, былъ его естественнымъ врагомъ, и не могъ также совершенно побѣдить отвращенія къ его безобразію. Онъ крѣпко держался разъ полученныхъ имъ впечатлѣній; и внѣшность представлялась ему всегда въ одинаковомъ свѣтѣ, какъ при первомъ взглядѣ, что всегда бываетъ съ людьми, у которыхъ впечатлительность господствуетъ надъ мыслью. Но невозможно было не находить удовольствія въ сообществѣ Филиппа, когда онъ бывалъ въ хорошемъ расположеніи духа: онъ такъ хорошо помогалъ въ латинскихъ упражненіяхъ, которыя казались Тому совершенною загадкою, только наудачу отгадываемою, и онъ умѣлъ разсказывать такія чудесныя исторіи про Уинда, напримѣръ, и другихъ героевъ, особенно-уважаемыхъ Томомъ за ихъ тяжелые удары. О Саладдинѣ онъ не имѣлъ высокаго мнѣнія; онъ могъ, конечно, своею саблею разрубать подушку пополамъ; но что за польза рубить подушки? Это была глупая исторія, и онъ не хотѣлъ слышать ее вторично. Но когда Робертъ Гэрнесъ на своемъ черномъ пони подымался на стременахъ и разбивалъ своимъ топоромъ шлемъ и черезъ слишкомъ-рьянаго рыцаря Банакбёрна, Томъ приходилъ въ восторгъ отъ симпатіи; и еслибъ ему тутъ попался кокосовый орѣхъ, Томъ непремѣнно разбилъ бы его кочергою. Филиппъ, когда онъ бывалъ въ особенно-счастливомъ расположеніи духа, тѣшилъ Тома, передавая весь громъ и жаръ битвы съ самыми краснорѣчивыми эпитетами и сравненіями. Но это счастливое расположеніе находило рѣдко и бывало непродолжительно. Раздражительность, слегка-обнаружившаяся у него при первомъ свиданіи, была признакомъ нервнаго разстройства, постоянно-возвращавшагося, и которое было отчасти слѣдствіемъ горькаго сознанія своего безобразія. Когда находила на него эта раздражительность, каждый посторонній взглядъ, ему представлялось, былъ полонъ или оскорбительнаго сожалѣнія или отвращенія, едва-сдерживаемаго, или, по-крайней-мѣрѣ, это былъ равнодушный взглядъ; а Филиппъ чувствовалъ равнодушіе, какъ дитя юга чувствуетъ холодный воздухъ сѣверной весны. Неумѣстныя услуги бѣднаго Тома, когда они гуляли вмѣстѣ, возбуждали въ немъ гнѣвъ противъ этого добродушнаго мальчика и его спокойные, печальные взоры вдругъ загорались злобнымъ негодованіемъ. Неудивительно, что Томъ попрежнему подозрѣвалъ горбуна.
Но искусство рисованія, пріобрѣтенное Филиппомъ самоучкою, было новою связью между ними. Томъ, къ своему неудовольствію, нашелъ, что новый учитель заставлялъ его рисовать, вмѣсто собакъ и ословъ, ручейки, сельскіе мостики и развалины, съ мягкою, лоснящеюся поверхностью отъ свинцоваго карандаша, которая вамъ указывала, будто вся природа была атласная; увлеченіе живописностью пейзажа оставалось пока неразвитымъ въ Томѣ: не удивительно, поэтому, что произведенія мистера Гудрича казались ему очень-неинтереснымъ родомъ искусства. Мистеръ Тёливеръ, имѣвшій неопредѣленное намѣреніе пріискать для Тома какое-нибудь занятіе, въ которое бы входило рисованье плановъ и картъ, жаловался мистеру Райлэ, когда онъ встрѣтился съ нимъ въ Мёдпортѣ, что Тома этому не учатъ, и обязательный совѣтникъ далъ ему идею, чтобъ Томъ бралъ уроки рисованья. Мистеръ Тёливеръ не долженъ былъ жаловаться на лишніе расходы: если Томъ будетъ хорошимъ рисовальщикомъ, то онъ можетъ приложить свое искусство ко всякой цѣли. Итакъ было приказано, чтобъ Томъ бралъ уроки въ рисованіи; и кого жь могъ выбрать мистеръ Стеллингъ учителемъ, какъ не мистера Гудрича, который считался первымъ мастеромъ своего дѣла въ разстояніи двѣнадцати миль около Кингс-Лартона? Томъ, подъ его руководствомъ, выучился заострять необыкновенно-тонко свои карандаши и рисовать ландшафты въ общихъ чертахъ, которые, безъ сомнѣнія, вслѣдствіе узкаго направленія его ума, искавшаго только подробностей, онъ находилъ чрезвычайно-скучными.