Томъ молча отвернулся: ему было слишкомъ-горько. Магги не догадалась, кто такой былъ незнакомецъ; она шла за Томомъ и шопотомъ его спрашивала: "Томъ, кто бы это могъ быть? Что жь случилось, Томъ?" Наконецъ она вздумала, не имѣло ли какого-нибудь вліянія на отца ея появленіе незнакомца; она поспѣшно взбѣжала по лѣстницѣ, скинула съ себя шляпку и на цыпочкахъ тихонько взошла въ спальню. Тамъ все было тихо; отецъ ея лежалъ въ томъ же забытьѣ, какъ и до ея ухода. Матери ея не было видно.
-- Гдѣ же мать? спросила она шопотомъ бывшую въ комнатѣ служанку. Не получивъ удовлетворительнаго отвѣта, она поспѣшила къ Тому.
-- Отецъ лежитъ совсѣмъ-тихо. Но пойдемъ поищемъ мать. Странно! гдѣ бы она была?
Они искали ее вездѣ -- и въ нижнемъ этажѣ и въ спальняхъ, но нигдѣ не видно было ея слѣда. Наконецъ осталась послѣдняя комната, въ которой они еще не были -- это кладовая, гдѣ мистрисъ Тёливеръ хранила свое бѣлье и всѣ драгоцѣнныя вещицы, появлявшіяся въ семействѣ только въ важные случаи. Томъ, шедшій впереди Магги, отворилъ дверь въ кладовую и тотчасъ воскликнулъ:
-- Матушка!
Дѣйствительно, мистрисъ Тёливеръ сидѣла посреди кладовой, окруженная своими драгоцѣнностями. Одинъ изъ ящиковъ комода съ бѣльемъ былъ выдвинутъ; серебряный чайникъ былъ вынутъ изъ нѣсколькихъ обертокъ; лучшій фарфоръ красовался на ящикѣ съ бѣльемъ; ложки большія и малыя лежали рядкомъ на полкахъ. Бѣдная женщина сидѣла посреди всего этого, грустно качая головою и плача надъ мѣткою "Елисавета Додсонъ", красовавшейся на углу скатерти, лежащей у ней на рукахъ.
При входѣ Тома, она вскочила, бросила скатерть и повисла у него на шеѣ.
-- О, мальчикъ мой! всхлипывала она: -- кто бы подумалъ, что я до этого доживу? Мы разорены... все у насъ опишутъ... все продадутъ. Кто бы сказалъ, что отецъ твой женился на мнѣ, чтобъ довести меня до этого положенія! У насъ ничего не осталось... Мы нищіе. Мы будемъ принуждены идти въ богадельню...
Она горячо его поцаловала и, опять сѣвъ на свое мѣсто, взяла другую скатерть, развернувъ ее такъ, чтобъ видна была мѣтка.-- Бѣдные Томъ и Магги стояли въ безмолвномъ горѣ; головы ихъ были полны грустными мыслями навѣянными словами "нищіе", "богадельня".
-- И подумайте, что я сама пряла ленъ для этихъ скатертей, продолжала мистрисъ Тёливеръ, вынимая и перебирая бѣлье съ какимъ-то страннымъ волненіемъ; на нее было жалко смотрѣть, особенно припомнивъ обыкновенную апатичность этой толстой барыни; до-сихъ-поръ никакое несчастье ее столько не тревожило: -- а Джобъ Гаксе ткалъ полотно -- я какъ сейчасъ помню: я стояла на крыльцѣ, когда онъ принесъ его на спинѣ, тогда я еще и не помышляла выходить за твоего отца. А рисунокъ я сама выбрала... и какъ отлично я выбѣлила полотно!... я замѣтила такъ, какъ никто еще никогда не видалъ. Надо вырѣзать кусокъ изъ полотна, чтобъ уничтожить мѣтку: это такое особое шитье. И теперь это все продадутъ... Мои скатерти пойдутъ въ чужія руки; пожалуй ихъ разрѣжутъ и, прежде-чѣмъ я умру, онѣ уже превратятся въ тряпки. Ты не получишь ни одной изъ нихъ, бѣдный мальчикъ, прибавила она, взглянувъ на Тома съ глазами полными слезъ.-- Я ихъ берегла для тебя. Тебѣ я назначила всѣ скатерти этого рисунка. Магги получила бы большую клѣтчатую; она гораздо-красивѣе такъ, въ кускѣ, на столѣ подъ тарелками она теряетъ свой эффектъ.