Томъ былъ видимо тронутъ, но чрезъ мгновеніе, съ покраснѣвшимъ отъ гнѣва лицомъ, онъ проговорилъ:
-- Развѣ тётки допустятъ ихъ продать, матушка? Знаютъ ли онѣ обо всемъ этомъ? Позволятъ ли онѣ, чтобъ вы разстались съ вашимъ бѣльемъ? Вы посылали къ нимъ?
-- Какъ-же! Я тотчасъ послала къ нимъ Луку, какъ только пріѣхалъ приставъ; твоя тётя Пулетъ уже была здѣсь и -- Боже, мой! какъ она плакала, говоря, что твой отецъ обезчестилъ все мое семейство, сдѣлалъ насъ предметомъ всеобщихъ толковъ. Она купитъ себѣ всѣ мои скатерти съ мушками, чтобъ онѣ не пошли въ чужія руки, да къ тому жь, этого рисунка полотно ей никогда не можетъ быть лишнимъ. Что жь касается до клѣтчатаго, то у ней его столько, что она не знаетъ что съ нимъ дѣлать. (Тутъ мистрисъ Тёливеръ начала укладывать скатерти назадъ въ ящики, складывая и разглаживая ихъ рукою, почти безсознательно.) И твой дядя Глегъ былъ также здѣсь. Онъ говоритъ, что надо намъ купить что-нибудь, на чемъ спать. Онъ хотѣлъ переговорить съ женою; они всѣ съѣдутся къ намъ на совѣтъ... Но я знаю очень-хорошо, что никто изъ нихъ не возьметъ моего фарфора, сказала она, обративъ глаза на чашки и блюдечки:-- они всѣ его бранили, когда я его купила, за золотые разводы. Но ни у кого изъ нихъ нѣтъ такого фарфора, не исключая и самой тёти Пулетъ. Я купила все это на собственныя деньги, отложенныя по копеечкѣ, съ самаго того времени, какъ мнѣ минуло пятнадцать лѣтъ. Серебряный чайникъ тоже моя покупка; вашъ отецъ за все это и гроша не далъ. Горько подумать, что онъ затѣмъ женился на мнѣ, чтобъ довести меня до этого!
Слезы заглушили голосъ мистрисъ Тёливеръ; нѣсколько минутъ она горько плакала, наконецъ, обтеревъ глаза платкомъ и не переставая всхлипывать, она опять начала:
-- И сколько разъ я ему говорила: что бъ ты ни дѣлалъ, не тягайся никогда въ судѣ! Что жь я могла болѣе сдѣлать? Я молча должна была смотрѣть. какъ мое состояніе, состояніе моихъ дѣтей, мало-по-малу проживалось. Ты не получишь и гроша отъ меня, бѣдный мальчикъ; но, повѣрь, это вина не твоей бѣдной матери.
Она протянула руку къ Тому и жалобно смотрѣла на него своими, почти-дѣтскими голубыми глазами. Бѣдный мальчикъ подошелъ къ ней и порадовалъ ее; она повисла на его шеѣ. Впервые подумалъ Томъ объ отцѣ съ нѣкоторою горечью. До-сихъ-поръ онъ считалъ прекраснымъ все, что ни дѣлалъ его отецъ, по той простой причинѣ, что онъ былъ его отецъ; но теперь жалобы матери возбудили егь природную наклонность всѣхъ осуждать: онъ начиналъ негодовать уже не на одного Уокима. Быть можетъ, дѣйствительно отецъ его разорилъ свое семейство и сдѣлалъ его предметомъ презрѣнія; но онъ твердо былъ увѣренъ, что недолго будутъ говорить съ презрѣніемъ о Томѣ Тёливерѣ. Природная твердость и сила его характера начинали проявляться, возбужденныя негодованіемъ на тётокъ, и чувствомъ долга, заставившимъ его быть человѣкомъ и заботиться о спокойствіи матери.
-- Не сокрушайтесь, матушка, сказалъ онъ нѣжно: -- я скоро буду въ-состояніи наживать деньги; я найду себѣ какое-нибудь занятіе.
-- Да благословитъ тебя Богъ, дитя мое! отвѣчала мистрисъ Тёливеръ, нѣсколько успокоенная; но, взглянувъ на вещи, она прибавила:-- мнѣ бы дѣла не было до остальныхъ вещей, только бы сохранить то, что замѣчено моимъ именемъ.
Магги смотрѣла на эту сцену съ возраставшимъ негодованіемъ, Упреки ея отцу -- отцу, лежавшему какъ-бы мертвымъ, не далеко отъ нихъ, уничтожили совершенно всю ея жалость къ горю матёри о потерянныхъ скатертяхъ и фарфорѣ. Но ея негодованіе еще болѣе усилилось тѣмъ, что Томъ одинъ раздѣлялъ съ матерью общее горе; ее какъ бы забыли. Она такъ привыкла къ тому, что мать её обыкновенно ни во что не ставила, что это ее уже не терзало; но малѣйшее подозрѣніе, что Томъ раздѣлялъ, хотя бы безмолвно, низкое мнѣніе о ней ея матери сильно оскорбляло ее. Привязанность бѣдной Магги далеко не простиралась до забвенія самой себя -- нѣтъ, кого она любила, у того и требовала любви. Она не выдержала и, наконецъ, воскликнула взволнованнымъ, почти грубымъ голосомъ:
-- Матушка! какъ вы можете такъ говорить? какъ-будто вы дорожите только тѣми вещами, на которыхъ стоитъ только ваше одно имя, а не также имя отца? Какъ вы можете думать о чемъ-нибудь другомъ, кромѣ него, когда онъ лежитъ безчувственъ и, быть-можетъ, никогда болѣе не будетъ съ нами говорить? Томъ, ты бы долженъ меня поддержать, ты бы не долженъ позволять кому бы то ни было осуждать отца.