-- Я даю тебѣ слово болѣе съ нимъ не встрѣчаться и не писать ему безъ твоего вѣдома -- вотъ одно, что я могу обѣщать. Я, положивъ руку на Библію, повторю это, если хочешь.

-- Хорошо, повтори.

Магги положила свою руку на исписанный листъ Библіи и повторила свое обѣщаніе. Томъ закрылъ тогда книгу, сказавъ: "Ну, пойдемъ теперь".

Они пошли молча. Магги внутренно страдала будущими страданіями Филиппа и страшилась тѣхъ горькихъ словъ, которыя, она была увѣрена, посыплются на голову Филиппа со стороны ея брата, но она чувствовала, что ей ничего не оставалось, кромѣ покорности. Ея совѣсть и чувство боязни были затронуты Томомъ; ее корчило при одной мысли, что онъ справедливо опредѣлилъ ея поступокъ, и въ то же время душа ея возмущалась противъ этого опредѣленія, какъ несправедливаго и неполнаго. Томъ, между-тѣмъ, чувствовалъ, что Филиппъ начиналъ теперь быть предметомъ его негодованія. Онъ не сознавалъ, сколько стараго, дѣтскаго отвращенія, личнаго тщеславія и вражды проглядывало въ тѣхъ горькихъ словахъ, которыми онъ намѣревался осыпать бѣднаго Уокима, полагая этимъ исполнить долгъ сына и брата. Томъ никогда не разбиралъ свои побужденія и тому подобные неосязаемые предметы; онъ твердо былъ убѣжденъ, что какъ его побужденія, такъ и его дѣйствія всегда хороши, иначе онъ бы не имѣлъ съ ними никакого дѣла. Магги утѣшала себѣ послѣдней надеждой, что авось Филиппа что-нибудь задержитъ и онъ не придетъ на свиданіе; тогда бы, по-крайней-мѣрѣ, дѣло было бы отложено и, быть можетъ, она бы выпросила у Тома позволеніе ему написать. Когда они подходили къ соснамъ, сердце у ней забилось еще сильнѣе. Это была послѣдняя минута недоумѣнія; Филиппъ всегда встрѣчалъ ее за соснами. Они прошли зеленую лужайку и пошли по узкой тѣнистой тропинкѣ близь плотины; сдѣлавъ еще поворотъ, они очутились лицомъ къ лицу съ Филиппомъ. Они остановились другъ противъ друга. Съ минуту всѣ молчали. Филиппъ взглянулъ вопросительно на Магги. Лучшимъ отвѣтомъ ему служили блѣдныя, дрожавшія губы и чувство страха, выражавшееся въ ея большихъ глазахъ. Ея воображеніе, всегда уносившее ее далеко отъ дѣйствительности, рисовало уже ей бѣднаго, слабаго Филиппа, поверженнаго на землю, растоптаннаго ногами ея брата.

-- Вы считаете достойнымъ человѣка и джентльмена такъ поступать, сэръ? сказалъ Томъ съ грубый насмѣшкой, когда Филиппъ опять устремилъ на него свой взглядъ.

-- Что вы хотите сказать? гордо отвѣчалъ Филиппъ.

-- Что? Отойдите подальше, а то, смотрите, чтобъ я не наложилъ на васъ руки. Я хочу сказать, что честно ли воспользоваться глупостью и неопытностью молодой дѣвушки и побудить ее къ тайнымъ свиданіямъ? Благородно ли издѣваться надъ честнымъ семействомъ?

-- Я отвергаю это, перебилъ Филиппъ съ ужасомъ.-- Я никогда не могъ пренебрегать ничѣмъ, что касалось счастья вашей сестры. Она мнѣ гораздо-дороже, чѣмъ вамъ. Я уважаю ее болѣе, чѣмъ вы когда-нибудь съумѣете ее уважать. Я охотно отдамъ жизнь за нее.

-- Не говорите мнѣ восторженныхъ пустяковъ, сэръ! Не-уже-ли вы хотите мнѣ доказать, что вы не знали, что ей оскорбительно и вредно съ вами видѣться день за днемъ, впродолженіе цѣлаго года? Неуже-ли вы полагаете, что вы имѣли право ей объясняться въ любви, еслибъ даже вы ей годились въ мужья, когда вы знали хорошо, что ни вашъ отецъ, ни ея отецъ никогда не согласились бы на эту свадьбу? И вы... вы стараетесь снискать любовь хорошенькой, восьмнадцатилѣтней дѣвушки, запертой въ четырехъ стѣнахъ несчастьемъ ея отца! Это ваше кривое понятіе о благородствѣ? Я называю это подлымъ вѣроломствомъ, стараніемъ, пользуясь обстоятельствами, завладѣть тѣмъ, что для васъ слишкомъ-хорошо, чего бы вы никакъ не добились благородными средствами.

-- Это достойно человѣка съ вашей стороны говорить со мною подобнымъ образомъ, сказалъ съ горькой улыбкой Филиппъ, дрожа отъ волненія.-- Великаны съ давнихъ поръ имѣютъ привилегію на глупость и наглость. Вы даже неспособны понять того, что я чувствую къ вашей сестрѣ. Я ее такъ люблю, что даже могъ бы, кажется, желать быть дружнымъ съ вами.