Томъ былъ взволнованъ.
"О Магги! душка! опоражнивай корзину".
Магги не сознавала за собою особеннаго достоинства; но для нея было довольно, что Томъ ее назвалъ Магги, что онъ былъ доволенъ ею. Ничто не портило ихъ наслажденіе мечтательною тишиною, пока они прислушивалась къ нѣжному трепетанію подымавшейся рыбы, къ тихому шелесту, которымъ, казалось, переговаривались съ водою наклоненныя ивы и тростникъ. Магги думала: что за небесное блаженство сидѣть у пруда и не слыхать брани! Она и не подозрѣвала, что рыба клюетъ у нея, пока ей не сказалъ Томъ; но она очень любила удить рыбу.
Это было счастливое утро. Они вмѣстѣ пришли, вмѣстѣ усѣлись, не думая, что жизнь когда-нибудь перемѣнится для нихъ; они только выростутъ, оставятъ школу и для нихъ будетъ вѣчный праздникъ; они всегда будутъ жить вмѣстѣ и любить другъ друга. И мельница съ своимъ стукомъ, развѣсистое каштановое дерево, подъ которымъ они строили домики, ихъ собственная рѣчка Ритсъ, съ ея родными берегами, гдѣ Томъ вѣчно искалъ водяныхъ крысъ, между тѣмъ, какъ Магги собирала пурпуровыя маковки тростника, и широкій Флоссъ, вдоль которой они часто блуждали, воображая себя путешественниками, чтобы полюбоваться весеннимъ приливомъ, какъ подходитъ онъ, подобно жадному чудовищу -- всѣ эти предметы, имъ казалось, навсегда сохранятъ для нихъ одинаковую прелесть. Томъ думалъ, что люди, которые жили въ другихъ мѣстахъ, были несчастны; а Магги, читая, какъ Христіана проходила черезъ рѣку, безъ моста, всегда представляла себѣ Флоссъ, между зелеными пажитями.
Жизнь перемѣнилась и для Тома и для Магги; но они не ошиблись, вѣруя, что мысли и привязанности дѣтства навсегда останутся неотъемлемою частью ихъ существованія. Никогда не любили бы мы природы, еслибъ не протекало среди ея наше дѣтство, еслибъ не росли въ ней тѣ же самые цвѣты каждую весну, которые мы собирали нашими дѣтскими пальчиками, сидя на травѣ и разговаривая сами съ собою, еслибъ не рдѣлись каждую осенью тѣ же самыя ягоды шиповника на изгородяхъ, если бы не щебетали тѣ же самые красногрудые рыболовы, которыхъ мы привыкли считать "божьими птенцами", потому-что они никогда не портятъ посѣвовъ. Какая новизна стоитъ этого сладкаго однообразія, гдѣ все намъ извѣстно, и гдѣ все, именно потому, намъ нравится.
Какія тропическія пальмы, какія чудные папортники или великолѣпные цвѣты, могутъ затронуть за живое мои нѣжнѣйшія струны; подобно лѣску, въ которомъ я гуляю въ такой майскій день, съ молодыми, желто-корйчневнми листьями его дубовъ, закрывающихъ отъ меня синеву небу, съ бѣлыми анемонами и голубыми верониками, подымающимися у ногъ моихъ? Эти знакомые цвѣтки, это памятное намъ пѣнье птичекъ, это небо, съ безпрестанно-мѣняющеюся ясностью, эти зеленыя нивы, каждая имѣющая свою особенность, которую придаютъ имъ капризныя изгороди -- всѣ эти предметы составляютъ родную рѣчь нашего воображенія, языкъ, проникнутый неразлучными воспоминаніями минувшихъ дней нашего дѣтства. Наше наслажденіе солнечнымъ сіяніемъ на густой травѣ могло быть только слабымъ впечатлѣніемъ утомленной души, еслибъ не было это солнце прежнихъ лѣтъ, которое живо въ насъ и которое обращаетъ это впечатлѣніе въ любовь.
ГЛАВА VI. Въ которой ожидаютъ тетокъ и дядей
Наступила святая. Сырники мистрисъ Тёливеръ вышли гораздо-легче обыкновеннаго: "вѣтерокъ разнесетъ ихъ, какъ перышки", говорила горничная, Кассія, полная гордости, что она служила госпожѣ, которая умѣла дѣлать такое пирожное, и время, и обстоятельства совершенно благопріятствовали родственному обѣду, еслибъ даже и было излишнимъ посовѣтоваться съ сестрою Глегъ и сестрою Пудетъ насчетъ помѣщенія Тома въ школу.
-- Не хотѣла бы я приглашать этотъ разъ сестры Динъ, сказала мистрисъ Тёливеръ: -- такая она завидливая и все старается только порочить моихъ бѣдныхъ дѣтей передъ ихъ тётками и дядями.
-- Нѣтъ, нѣтъ! сказалъ мистеръ Тёливеръ:-- позовите и ее. Мнѣ никогда теперь не удастся побесѣдовать съ Диномъ: онъ у насъ мѣсяцевъ шесть не былъ. Какое дѣло, что бы она ни болтала? Моимъ дѣтямъ не приходятся разсчитывать на кого бы то ни было.