Пока перо Тома двигалось по бумагѣ, мертвое молчаніе царило въ комнатѣ. Г-жа Тулливеръ смотрѣла на мужа со страхомъ, а Магги дрожала, какъ листъ.
-- Теперь прочти мнѣ, что написалъ,-- сказалъ Тулливеръ сыну. Томъ медленно прочелъ вслухъ.
-- Теперь напиши, что ты не забудешь, какъ Уэкемъ обидѣлъ твоего отца и когда-нибудь отомстишь ему и его семьѣ. И подпиши свое имя, Томасъ Тулливеръ.
-- Д)й, нѣтъ! Папа! милый папа!-- воскликнула Магги, почти задыхаясь отъ ужаса.-- Не заставляй Тома писать это!
-- Молчи, Магги!-- сказалъ Томъ.-- Я непремѣнно напишу.
Глава IX. Разоренное гнѣздо
Въ самомъ волненіи, которое сопровождаетъ первые приступы горя, заключается нѣчто, помогающее намъ переносить его, все равно какъ острая боль производитъ возбужденіе, дающее намъ силу терпѣть. Лишь въ послѣдующее время, когда несчастье становится привычнымъ, когда слѣдуютъ одинъ за другимъ однообразные тяжелые дни,-- лишь тогда намъ грозитъ отчаяніе.
Такое время наступило теперь для Магги, хотя ей было всего тринадцать лѣтъ. За всѣ тѣ годы, которые протекли съ той поры, когда она убѣгала на чердакъ, чтобы сорвать зло на деревянной куклѣ, она узнала и передумала многое, но не пріобрѣла того благоразумія и самообладанія, какими, несмотря на свою умственную неразвитость, отличался Томъ. Ея жизнь проходила въ какомъ-то тройственномъ мірѣ дѣйствительности, книгъ и грезъ. Теперь однообразіе ея новой жизни заставило ее болѣе чѣмъ когда либо сосредоточиться на своемъ внутреннемъ мірѣ. Отецъ настолько поправился, что могъ вести хозяйство въ качествѣ управляющаго у Уэкема. Томъ уходилъ по утрамъ и возвращался по вечерамъ все болѣе молчаливый съ каждымъ днемъ: не о чемъ было говорить. Каждый день былъ похожъ на вчерашній, и всѣ интересы и силы мальчика сосредоточились на мысли, какъ побороть тяжелую судьбу. Недостатки отца и матери, не смягчаемые болѣе обстановкою зажиточнаго дома, начали все рѣзче бросаться въ глаза Тому; взглядъ у него былъ весьма прозаическій, не затуманенный ни воображеніемъ, ни чувствомъ. Бѣдной г-жѣ Тулливеръ, очевидно, не суждено было стать прежнею дѣятельною и домовитою хозяйкою, такъ какъ исчезло все то, среди чего она привыкла вращаться: всѣ ея маленькія радости, надежды, планы, всѣ пріятныя заботы объ ея драгоцѣнныхъ вещахъ, все, чѣмъ она жила цѣлую четверть вѣка, съ самаго момента покупки сахарныхъ щипчиковъ, все это было у нея отнято, и она чувствовала себя совершенно растерянной среди пустоты ея новой жизни. Неразрѣшимый вопросъ, почему съ нею случилось то, чего не бываетъ съ другими женщинами, мучилъ ее и не давалъ покоя. Жалко было видѣть, какъ худѣла и старѣла эта миловидная бѣлокурая женщина вслѣдствіе постоянной тѣлесной и душевной тревоги, которая нерѣдко заетавляла ее безъ всякой нужды бродить по дому, пока испуганная Магги не усаживала ее, увѣряя, что Томъ очень сердится за то, что она никогда не присядетъ и сама себѣ не даетъ покоя. Но, вмѣстѣ съ безпомощностью и растерянностью, она стала проявлять самоотверженную материнскую любовь, которая очень трогала Магги. Она не допускала дочь ни до какой тяжелой и грязной работы, настойчиво твердя: "Брось, брось! ты испортишь руки. Это -- мое дѣло, потому что шить я уже не могу: глаза плохи". Она все также заботливо расчесывала и заплетала волосы Магги, хотя тѣ по прежнему не вились; но она примирилась съ этимъ недостаткомъ, видя, какіе они стали длинные и густые. Магги не была ея любимицею, она желала-бы видѣть дочь совсѣмъ не такою; однако, въ душѣ ея, лишенной всякихъ личныхъ радостей, жило стремленіе облегчить жизнь дочери насколько возможно.
Но видъ постояннаго смятенія матери былъ менѣе тягостенъ для Магги, нежели безмолвное и мрачное уныніе отца. Пока параличъ мѣшалъ ему вполнѣ понять свое несчастье, пока онъ былъ безпомощенъ, какъ ребенокъ, жалость и любовь такъ переполняли сердце Магги, давали ей такую силу, что самое трудное казалось ей легко перенести, если это нужно было для него. Теперь же жалкая безпомощность смѣнилась упорною и суровою сосредоточенностью, совсѣмъ не похожей на его прежнюю живость и говорливость, и такое состояніе тянулось дни, недѣли, въ теченіе которыхъ потухшій взоръ его не оживлялся ни на минуту. Для юныхъ душъ является жестокою загадкою такая непрерывность мрачнаго настроенія у людей зрѣлыхъ или старыхъ, пережившихъ горькія разочарованія и отучившихся отъ улыбки. "Отчего имъ никогда не весело"?-- думаетъ подвижная юность.-- "Оно возможно, стоитъ имъ лишь захотѣть"!-- И безпросвѣтная печаль родителей возбуждаетъ нетерпѣніе даже въ самыхъ любящихъ дѣтяхъ.
Тулливеръ все время сидѣлъ дома. Съ базара онъ спѣшилъ домой, отъ приглашеній въ гости отказывался. Онъ не могъ примириться со своей судьбой и во всякомъ обхожденіи, любезномъ ли, холодномъ ли, видѣлъ намеки на свое положеніе. Даже тѣ дни, когда Уэкемъ объѣзжалъ его поля и провѣрялъ отчеты, были для него менѣе тяжки, чѣмъ встрѣчи на базарѣ съ кредиторами, получившими отъ него половинную уплату. Всѣ его мысли и старанія были направлены къ тому, чтобы доплатить этимъ кредиторамъ; подъ вліяніемъ этого преобладающаго стремленія, прежде щедрый человѣкъ, терпѣть не могшій стѣсняться и стѣснять кого либо у себя въ домѣ, мало по малу превратился въ настоящаго скопидома. Какъ ни бережливо расходовала жена его и пищу, и топливо, онъ все еще не былъ доволенъ, а самъ питался чуть не однимъ хлѣбомъ. Томъ, страдая отъ мрачности отца и тоскливости домашней обстановки, тѣмъ не менѣе вполнѣ раздѣлялъ его желаніе расплатиться съ долгами; свое жалованье за первую четверть онъ цѣликомъ принесъ отцу и съ пріятнымъ чувствомъ удовлетворенія положилъ его въ жестяной ящичекъ, гдѣ хранились сбереженія. Небольшое количество золотыхъ монетъ въ жестяномъ ящичкѣ было единственнымъ зрѣлищемъ, которое вызывало въ глазахъ мельника слабый блескъ удовольствія, да и то не надолго, такъ какъ ему тотчасъ приходило на мысль, что долго-долго, пожалуй въ теченіе всей жизни, эти скромныя сбереженія не покроютъ суммы долговъ. Въ этомъ одномъ сходились чувства всѣхъ членовъ семьи, несмотря на глубокую разницу между ними во всемъ прочемъ. У г-жи Тулливеръ въ крови была гордая честность Додсоновъ; ее воспитали въ томъ убѣжденіи, что не платить долговъ позорно; вотъ почему она никакъ не могла возражать въ этомъ мужу. Она слегка поворчала, когда Тулливеръ наотрѣзъ отказался взять что-нибудь отъ Моссовъ; но всѣмъ его требованіямъ касательно хозяйственной бережливости она подчинялась безпрекословно, отказывая себѣ положительно во всемъ и лишь иногда прибавляя что-нибудь лишнее къ ужину Тома.