-- Долли,-- проговорила она, какъ бы изнемогая,-- затопите наверху и закройте ставни. Потрудитесь -- обратилась она къ мужу,-- заказать къ обѣду, что вамъ будетъ угодно: для меня сварятъ кашу.
Г-жа Глеггъ подошла къ маленькой нижней полкѣ и взяла "Житія Святыхъ". Эта книга лежала передъ нею раскрытая во всѣхъ торжественныхъ случаяхъ: по воскресеньямъ, когда погода не позволяла итти въ церковь, или когда получалось извѣстіе о смерти кого-нибудь изъ родни, или, какъ въ этотъ день, когда ссора съ г. Глеггомъ переходила обычныя границы.
Впрочемъ, кромѣ "Житія Святыхъ" и каши, г-жа Глеггъ унесла съ собой и еще кое-что, немало способствовавшее ея успокоенію, а именно: во первыхъ, совѣтъ г. Глегга оставить свои пять тысячъ въ покоѣ, пока для нихъ не найдется выгоднаго помѣщенія, а главное, его намекъ на хорошее обезпеченіе въ случаѣ вдовства. Надежда на положеніе богатой вдовы настолько ее смягчила, что когда г. Глеггъ, успокоенный долговременнымъ копаніемъ грядъ и тронутый видомъ пустого стула жены и оставленнаго ею внизу вязанья, пошелъ къ ней наверхъ, то она стала отвѣчать ему такимъ тономъ, какъ будто ничего не случилось. "Житія Святыхъ" пролежали открытыми, по крайней мѣрѣ, часовъ восемь: пора была ихъ и закрыть.
Супруги весьма мирно поговорили о Тулливерахъ. Г. Глеггъ призналъ, что Тулливеръ напрасно сутяжничаетъ и легко можетъ разориться; а жена его на это отвѣтила, что считаетъ для себя унизительнымъ обращать вниманіе на поступки такого человѣка, и что ради сестры оставитъ ему пока эти пять тысячъ, тѣмъ болѣе, что по закладной ей могутъ дать только четыре процента, а не пять.
Благодаря такому повороту въ настроеніи г-жи Глеггъ, примиреніе оказалось очень легкимъ дѣломъ для г-жи Пуллетъ, когда она явилась съ этою цѣлью; г-жа Глеггь, правда, не могла удержаться, чтобы не замѣтить сестрѣ, что ее нечего учить приличіямъ и что она сама знаетъ, какъ ей поступать.
-- Я думаю, никто не ожидаетъ,-- сказала она наконецъ,-- чтобы я поѣхала на мельницу, прежде чѣмъ Бесси побываетъ у меня, или же чтобы я бросилась передъ Тулливеромъ на колѣни и стала просить у него прощенія за то, что сама же его одолжаю; но я не буду сердиться, и если Тулливеръ заговоритъ со мной учтиво, то я отвѣчу ему тѣмъ же.
-- Значитъ я могу поѣхать и сказать Бесси, что ты не сердишься и что все будетъ по прежнему!-- спросила г-жа Пуллетъ, прощаясь.
-- Да, можешь, Сонечка,-- отвѣтила г-жа Глеггъ.-- Скажи Тулливеру и Бесси, что я не стану вести себя скверно потому что другіе себя скверно ведутъ; знаю, что, какъ старшая, я обязана подавать прочимъ добрый примѣръ, и я это дѣлаю, чего никто не можетъ отрицать!
Зная, какъ довольна была г-жа Глеггъ своимъ подвигомъ великодушія, можно себѣ представить, какъ на нее подѣйствовало коротенькое письмо, г. Гулливера, полученное въ тотъ же вечеръ, послѣ отъѣзда г-жи Пуллетъ, и увѣдомлявшее ее, что ей нечего безпокоиться за свои пять тысячъ, которыя она получитъ съ процентами не позже, какъ черезъ мѣсяцъ; кромѣ того, г. Тулливеръ сообщалъ ей, что, не желая выказать ей невѣжливости, проситъ по прежнему посѣщать его домъ, но что онъ не нуждается въ ея милостяхъ ни для себя, ни для дѣтей своихъ.
Причиною этого событія была бѣдная г-жа Тулливеръ; она вообразила себѣ, что если скажетъ, что ему нечего думать о деньгахъ, такъ какъ сестра Пуллетъ взялась помирить ихъ съ сестрою Глеггъ, то это его чрезвычайно обрадуетъ. Г. Тулливеръ все еще тѣшилъ себя мыслью, что добудетъ денегъ для уплаты этого долга; а, услышавъ такое извѣстіе, немедленно сѣлъ и написалъ вышеупомянутое письмо, чтобы отрѣзать себѣ всѣ пути къ отступленію. Каково! Г-жа Пуллетъ отправилась просить за него! Напрасно безпокоились!