ОТЪ ПЕРЕВОДЧИКА.
Нѣсколько времени въ англійской литературѣ носился слухъ, что Джорджъ Эліотъ, геніальный авторъ столькихъ художественныхъ картинъ простой обыденной жизни нисшихъ классовъ англійскаго общества, покинулъ свою родную почву и принялся за болѣе сложную и трудную задачу -- за историческій романъ. Наконецъ, въ іюльской книжкѣ "Корнгильскаго Сборника" за прошлый годъ появилась первая часть Ромолы -- такъ назвалъ Эліотъ свое новое произведеніе. Все въ этомъ литературномъ явленіи возбуждало самое горячее любопытство. Съ какимъ-то смѣшаннымъ чувствомъ удовольствія и страха принимался читатель за чтеніе этого романа. Прежде всего при появленіи романа въ журналѣ, но частямъ, онъ страшился, чтобъ великій писатель не поддался общему направленію современной англійской литературы и по слѣдамъ Диккенса, Бульвера и столькихъ другихъ, не написалъ журнальнаго романа съ трескучими эфектами и театральной обстановкой. Но этотъ страхъ разсѣялся съ первыхъ страницъ; ни въ одной сценѣ, ни въ одной фразѣ Эліотъ не гонится за эфектомъ; разсказъ льется плавно, мѣрно въ своей благородной, художественной простотѣ. Читателю оставалось только сожалѣть, что отрывочная форма не давала возможности насладиться всѣми красотами "Ромолы" и няпротивъ усиливала ея недостатки. Хорошій романъ какъ шипучее вино надо проглотить разомъ; только тогда вы вполнѣ постигнете идею автора; только тогда обнимете въ цѣлости всѣ характеры и типы, созданные имъ; только тогда впечатлѣніе будетъ полное, вѣрное.
Мы сказали, что читатель брался за чтеніе "Ромолы" со страхомъ; но этотъ страхъ былъ двоякій. Опасенія, возбужденныя формою, оказались совершенно ложными, но, увы, нельзя того же сказать объ опасеніяхъ на счетъ содержанія. Читатель невольно боялся, чтобъ могучій талантъ, перенесенный на новую, чуждую ему почву, не потерялъ своей свѣжести и обаянія. Дѣйствительно, опасенія эти отчасти осуществились. Нельзя читать "Ромолу" безъ восторга, но вмѣстѣ съ тѣмъ и безъ сожалѣнія. Несмотря на всю силу таланта, выказанную авторомъ, несмотря на весь интересъ, возбуждаемый романомъ, нельзя не сознаться, что авторъ вступилъ на почву, на которой онъ остается такимъ же великимъ писателемъ, какъ прежде, но на которой свѣтлыя стороны его таланта затмѣваются и творчество встрѣчаетъ почти непреодолимыя преграды. Написавъ "Ромолу", Эліотъ, по меткому выраженію одного изъ англійскихъ критиковъ, доказалъ, какъ "легко можно ходить человѣку, закованному въ тяжелыя цѣпи". Но, что можетъ быть грустнѣе, какъ видѣть человѣка въ оковахъ? А тутъ еще геніальный писатель добровольно самъ сковалъ себя цѣпями. И какъ тяжелы, какъ гнетутъ его эти цѣпи!
Въ чемъ же состоятъ онѣ? Отвѣчаемъ прямо: въ исторической обстановкѣ.
Задавшись мыслью написать историческій романъ, миссъ Эвансъ (Джорджъ Эліотъ) приступила самымъ добросовѣстнымъ образомъ къ исполненію своей задачи. Ее плѣнила жизнь свободныхъ гражданъ итальянскихъ республикъ, и она рѣшилась изобразить картину Флоренціи въ концѣ XV вѣка. Съ непостижимымъ постоянствомъ и трудолюбіемъ изучила она по подлиннымъ источникамъ избранную эпоху. Нельзя себѣ представить, сколько требовалось труда, чтобъ усвоить себѣ до такой степени всѣ мельчайшія подробности времени, мѣстности, обычаевъ, одежды и т. д. Однимъ словомъ, авторъ рисуетъ передъ вами съ самою вѣрною историческою точностью всѣ фазы флорентійской жизни въ избранную эпоху. Вы видите и борьбу политическихъ партій, и колеблющееся состояніе религіозныхъ идей, и нескончаемые споры ученыхъ. Все это изображено въ самыхъ мельчайшихъ подробностяхъ; авторъ не забылъ ни одной черты, которая могла бы придать цѣлости его картинѣ. И при всемъ томъ вы видите, что историческія лица, изображенныя авторомъ, не живыя. Во всѣхъ этихъ великолѣпныхъ картинахъ религіозныхъ процессій, торжественныхъ въѣздовъ, пировъ, казней -- нѣтъ жизни, нѣтъ дѣйствительности. Вы удивляетесь искусству автора, вы высоко цѣните его заслугу, какъ историческаго изслѣдователя, но вы не можете не вспомнить другихъ картинъ, которыя когда-то рисовала вдохновенная кисть того же художника, незнавшаго тогда ни преградъ, ни оковъ! Передъ вами возстаютъ тѣ свѣжія, тѣ прелестныя картины сельскаго быта, гдѣ всякая черта дышала жизнью полною, дѣйствительною жизнью, и вы невольно вздохнете, невольно зададите себѣ вопросъ: зачѣмъ авторъ покинулъ свою родную почву?
Но романъ не состоитъ вѣдь въ обстановкѣ. Содержаніе его есть человѣкъ съ его чувствами и страстями, а человѣкъ все тотъ же теперь, что былъ сотни, тысячи лѣтъ тому назадъ. Вотъ почему при безжизненной обстановкѣ, главные герои новаго романа Эліота -- люди живые. Вы сочувствуете ихъ радостямъ, ихъ горю, потому что вы сами испытали эту радость, это горе. И Тито Мелема, и Ромола будутъ такъ же долго жить въ памяти читателя, какъ и Адамъ Бидъ, Магги и Сайлесъ Марнеръ.
Великолѣпно поэтически изобразилъ самъ авторъ содержаніе и значеніе своего труда въ краткомъ предисловіи или "проэмѣ", въ которой, какъ въ оперной увертюрѣ, слышатся всѣ великіе мотивы геніальнаго творенія.
"Болѣе трехъ вѣковъ тому назадъ -- такъ начинаетъ Эліотъ -- весною 1492 года, лучезарный ангелъ, предвѣстникъ дня, перелетая отъ Ливана къ Геркулесовымъ столбамъ и отъ вершинъ Кавказа чрезъ альпійскіе снѣга къ мрачнымъ, обнаженнымъ утесамъ океана, видѣлъ ту же сушу, тѣ же моря, какъ и сегодня, видѣлъ тѣ же горы, тѣ же долины, видѣлъ оливковыя и сосновыя рощи, богатые луга и роскошныя поля, видѣлъ города и селенія, и все на томъ же самомъ мѣстѣ, гдѣ они существуютъ и теперь. И проникая свѣтлымъ взоромъ во внутренность человѣческихъ жилищъ, онъ видѣлъ то же, что и сегодня: видѣлъ малютокъ, спавшихъ въ колыбеляхъ сладкимъ непробуднымъ сномъ; видѣлъ несчастныхъ, несмыкавшихъ глазъ отъ горя и страданій; видѣлъ рабочихъ, поспѣшно встававшихъ на свою тяжелую, изнурительную работу, и ученыхъ тружениковъ, погруженныхъ въ изученіе звѣздъ, твореній мудрецовъ или своего собственнаго разума. Главныя условія жизни человѣка почти не измѣнились и сердце его все такъ же бьется и проситъ любви, все такъ же трепещетъ въ минуту горя и печали. Судьба человѣка все та же въ общихъ чертахъ, все та же изъ вѣка въ вѣкъ -- голодать и работать, сѣять и жать, любить и умирать".
И вотъ, въ доказательство своихъ словъ, авторъ вызываетъ тѣнь флорентинца, жившаго болѣе трехсотъ лѣтъ тому назадъ. Великая тѣнь прошлаго тотчасъ узнаетъ свой родной городъ, узнаетъ мрачный холмъ Морелло, крутыя вершины Фіезоло, Арно съ его мостами, знаменитый соборъ, величайшій въ свѣтѣ. Но воскресшій флорентіецъ, смотрящій на свой родной городъ съ горы Сан-Миніато, сгораетъ желаніемъ сойти внизъ на Шаццу, смѣшаться съ народомъ, снова зажить политическою жизнью своихъ отцовъ. Ему хочется знать, какая партія взяла верхъ, царствуетъ ли наслѣдникъ несравненнаго Лоренцо? Какой знаменитый ученый пишетъ нолатынѣ диломатическіе акты республики? Съ кѣмъ вѣроятнѣе союзъ, съ папою или Неаполемъ?
"Я все это узнаю" думаетъ онъ, "на площадяхъ и на улицахъ, гдѣ, конечно, попрежнему мои сограждане собираются спорить о политикѣ и весело смѣяться и шутить. Вѣдь зданія и улицы все тѣ же; значитъ, большихъ перемѣнъ нѣтъ; пойду я и послушаю снова шумный говоръ флорентинцевъ".