"Не ходи, о, тѣнь прошедшаго! восклицаетъ авторъ: -- все слишкомъ измѣнилось и самый языкъ твоихъ согражданъ будетъ тебѣ непонятенъ. А если ты пойдешь, то не заговаривай о политикѣ на площади Марми, не спрашивай о торговлѣ въ Калимарѣ, не толкуй объ ученыхъ вопросахъ или спорахъ, но лишь посмотри на отраженіе солнечныхъ лучей на каменныхъ стѣнахъ, съ гордостью поддерживающихъ свое величіе, посмотри на веселыя лица малютокъ, загляни во внутренность церквей, тамъ увидишь старые, знакомые образы, увидишь людей, подымающихъ очи къ небу и лепечущихъ мольбы къ промыслителю. Все это не измѣнилось. Солнечные лучи радуютъ попрежнему сердца людей; малютки попрежнему -- символъ вѣчнаго союза между любовью и долгомъ, и люди все еще ждутъ не дождутся царства мира и добра, все еще сознаютъ, что высшая жизнь есть сознательное, произвольное самопожертвованіе".
Такъ же какъ флорентинцу XV вѣка была бы чужда современная жизнь, такъ и намъ чужды всѣ интриги политическихъ партій, всѣ споры ученыхъ, наполняющихъ большую часть романа Эліота. Отъ этого онъ мѣстами скученъ и утомителенъ, отъ этого ослабѣваетъ сила впечатлѣнія, производимаго его красотами. И вотъ причина, почему мы позволили себѣ назвать историческую обстановку цѣпями, сковывающими могучій талантъ автора.
Указывая на недостатки новаго романа Эліота, мы еще не указали на главнѣйшій. Собственно говоря, "Ромола" не есть романъ, такъ-какъ въ немъ нѣтъ сюжета, нѣтъ завязки и развязки; это -- психологическій этюдъ, вставленный въ историческую рамку. Поэтому, отдавая должное уваженіе новому, въ высшей степени замѣчательному произведенію Эліота, мы тѣмъ не менѣе рѣшились познакомить читателя съ этимъ произведеніемъ не во всемъ его объемѣ, а только въ возможно полномъ извлеченіи. Въ нашемъ разсказѣ мы, конечно, старались постоянно оставаться только вѣрнымъ переводчикомъ, позволившимъ себѣ выбрасывать всѣ ненужныя сцены и подробности, неотносящіяся къ уясненію характеровъ главныхъ лицъ, на изображеніе которыхъ мы обратили всего болѣе вниманія.
I.
Рано утромъ 9-го апрѣля 1492 года, подъ портикомъ одного изъ домовъ Флоренціи, спалъ крѣпкимъ сномъ молодой человѣкъ въ довольно изношенномъ платьѣ. Красивое лицо его окаймлялось роскошными темнокаштановыми кудрями, выбивавшимися изъ-подъ краснаго ливанскаго колпака, а на указательномъ пальцѣ блестѣлъ дорогой перстень, производившій странный контрастъ съ его одеждой. На этотъ перстень заглядѣлся мимо проходившій разнощикъ, такъ что положивъ на землю тяжелый мѣшокъ съ старымъ платьемъ, желѣзомъ, стекломъ и всякою дрянью, онъ смотрѣлъ съ удивленіемъ нѣсколько минутъ на спавшаго юношу.
-- Эй! воскликнулъ онъ наконецъ.-- Эй, молодой человѣкъ, когда у тебя отростетъ борода, такъ ты поймешь, что нельзя спать на улицѣ съ такимъ перстнемъ на рукѣ. Клянусь святыми ангелами, замѣть это кольцо не я, Братти Ферравеччи, а кто другой -- ужь не видать бы тебѣ его болѣе. Но какъ ты, такой красивый молодецъ, спишь на улицѣ?
При первыхъ словахъ разнощика, молодой человѣкъ открылъ глаза и съ изумленіемъ осмотрѣлся вокругъ. Наконецъ, онъ объяснилъ, что онъ иностранецъ, пришелъ въ городъ только наканунѣ вечеромъ и потому предпочелъ не искать гостиницы, а просто заснуть подъ открытымъ небомъ. Теперь же онъ былъ голоденъ и потому просилъ своего новаго знакомаго указать ему, гдѣ можно найти комнату и сытный завтракъ.
Братти самъ шелъ на рынокъ, и потому съ удовольствіемъ согласился провести туда незнакомца. Пройдя нѣсколько узкихъ улицъ, они вышли на широкую большую площадь, извѣстную подь названіемъ "Mercato Vecliio", или старый рынокъ. Какое-то странное волненіе царствовало на площади. Продавцы и покупатели, казалось, забыли о своемъ дѣлѣ, и собравшись въ кучки, о чемъ-то громко и живо толковали. Большая часть столовъ и лавокъ оставались пусты, провизія была не разложена, мулы щипали зелень, привезенную на продажу, а мальчишки на свободѣ таскали орѣхи и фиги. Вонъ продавецъ старыхъ платьевъ, только что собиравшійся развѣсить пару панталонъ, въ разсѣянности повѣсилъ ихъ себѣ на шею; нѣсколько подалѣе сырникъ въ краснорѣчивомъ азартѣ безжалостно портилъ ножомъ свои великолѣпные сыры. Шумъ, говоръ, восклицанія ошеломили въ первую минуту Братти и незнакомца.-- "Умеръ какъ христіанинъ!" -- "Дапроститъ его Богъ". И подобныя этимъ фразы слышались на каждомъ, шагу.
-- Эй, Нелло, кликнулъ Братти брадобрѣю, стоявшему неподалеку отъ него, въ бѣломъ передникѣ и съ бритвой за поясомъ.-- Что, Magnifico умеръ? а!
-- Да, да, отвѣчалъ тотъ:-- и его восковая фигура, которую онъ пожертвовалъ въ церковь Анунціаты, въ ту же минуту упала и разбилась; впрочемъ, можетъ, и не въ ту минуту, а тамъ когда было угодно монахамъ, это ихъ дѣло. А! великій человѣкъ! великій политикъ! великій поэтъ -- выше самого Данта!