-- Нѣтъ,-- покачавъ головой, отвѣчала княгиня,-- ты не женщина. Ты не въ силахъ понять, что значить чувствовать въ себѣ геніальность мужчины, и выносить рабство, выпадающее на долю дѣвушки. Онъ жаждалъ имѣть сына, на меня смотрѣлъ только какъ на связующее звено. Вся душа его была -- въ его народѣ и его будущности.

-- Дѣдъ мой былъ человѣкъ ученый?-- Спросилъ Деронда.

-- О, да,-- нетерпѣливо проговорила она,-- отличный докторъ и добрый человѣкъ. Я не отрицаю его доброты. Но это -- человѣкъ, которымъ можно восхищаться въ драмѣ, величественная фигура съ желѣзной волей, въ родѣ старика Фоскари -- до прощенія. Такого рода люди -- превращаютъ своихъ женъ и дочерей въ рабынь. Но природа иногда играетъ съ ними злыя шутки. У моего отца была одна только дочь, и она -- была похожа на него. Твой отецъ совсѣмъ другое дѣло, онъ весь былъ -- любовь и нѣжность; насъ обвѣнчали незадолго до смерти моего отца; одъ уже давно рѣшилъ, что мнѣ быть женой Ефраима; когда отецъ умеръ -- я поступила на сцену. Талантъ мой развился подъ руководствомъ тётки, сестры моей покойной матери, искусной пѣвицы; она жила въ Генуѣ также какъ и мы, и давала мнѣ уроки тайкомъ отъ отца. Отецъ твой любилъ меня: такъ какъ я любила свое искусство, онъ бросилъ свои дѣла и послѣдовалъ за мной. Когда онъ умеръ, я рѣшила, что не наложу на себя другихъ узъ; я была та самая Алькариви, о которой ты, конечно, слышалъ. Обожателей у меня было бездна, въ числѣ ихъ былъ и сэръ Гуго Маллиндеръ. Онъ былъ влюбленъ въ меня до безумія; однажды я его спросила: -- Неужели нѣтъ человѣка способнаго сдѣлать для меня многое, не ожидая, за то никакого вознагражденія?

-- Чего вы желаете?-- въ свою очередь спросилъ онъ.

-- Возьмите моего сына, воспитайте его какъ англичанина, пусть онъ никогда ничего не узнаетъ о своихъ родителяхъ. Тебѣ въ то время было два года, ты сидѣлъ у него на колѣняхъ. Сначала онъ думалъ, что я шучу, но я убѣдила его. Все это происходило въ Неаполѣ. Впослѣдствіи я сдѣлала сэра Гуго твоимъ опекуномъ. Это была моя месть; отецъ только и помышлялъ, что о внукѣ, всѣ свои надежды возлагалъ на него, но этотъ внукъ былъ мой сынъ, а я рѣшила, что онъ никогда не узнаетъ, что онъ еврей.

-- Теперь я сама не понимаю, что во мнѣ происходить, я не чувствую большей приверженности въ вѣрѣ отцовъ моихъ, чѣмъ прежде; вступая вторично въ бракъ, я крестилась, я старалась слиться съ людьми, съ которыми живу, я не скажу даже, чтобы я раскаивалась,-- нѣтъ, но воспоминанія не даютъ мнѣ покоя. Иногда вся моя послѣдующая жизнь исчезаетъ изъ памяти, я только и вижу передъ собой, что дѣтство, молодость, день моей свадьбы, день смерти отца. Мной овладѣваетъ ужасъ. Что я знаю о жизни и смерти? Въ такія минуты я жажду одного -- удовлетворить отца. Я утаила его собственность, я хотѣла сжечь ее, но, слава Богу, не сожгла! Онъ оставилъ мнѣ и мужу ящикъ съ документами, бумагами, изслѣдованіями, заповѣдавъ намъ отдать его нашему старшему сыну. Послѣ смерти мужа я хотѣла все это бросить въ огонь, но Богъ удержалъ мою руку; а когда Іосифъ Калонимосъ, старый другъ отца моего, вернулся изъ своихъ долгихъ странствованій по Востоку, и навѣстилъ меня, чтобы узнать о тебѣ, я сказала ему, что сынъ мой умеръ. Онъ повѣрилъ мнѣ, бумаги я всѣ отдала ему на храненіе. Впослѣдствіи онъ встрѣтилъ тебя въ синагогѣ во Франкфуртѣ, и узналъ на сходству съ дѣдомъ. Тогда онъ отыскалъ меня въ Россіи, гдѣ я жила съ моимъ вторымъ мужемъ, и горько упрекалъ за то, что я сдѣлала изъ тебя гордаго англичанина, который съ отвращеніемъ сторонится отъ евреевъ. Онъ засталъ меня слабой, больной; это свиданіе потрясло меня, я рѣшилась открыть тебѣ все! Можетъ быть, это -- Божья воля. Я ничего не знаю, ничего утверждать не могу, угрозы отца раздаются въ ушахъ моихъ въ минуты самыхъ тяжкихъ страданій. Боже! я во всемъ признаюсь, все отдаю; чего еще можно требовать отъ меня! Я не могу заставить себя полюбить народъ, котораго никогда не любила; но довольно ли и того, что отъ меня уходить моя жизнь, жизнь, которую я такъ любила!

Ода съ мольбой протягивала къ нему руки, голосъ ея звучалъ глухо.

Даніэль опустился на колѣни возлѣ матери, тихонько сжалъ ея руку въ своихъ рукахъ, и тономъ, полнымъ задушевной ласки, проговорилъ:

-- Матушка, успокойтесь!

Слезы сверкнули въ глазахъ матери, но она быстро вытерла ихъ, и прижалась щекой къ наклоненной головѣ сына, какъ-бы желая спрятать отъ него свое лицо.