Виль вздрогнулъ. Всякое напоминаніе о прошломъ вызывало въ немъ раздраженіе. Онъ измѣнился въ лицѣ и отвѣчалъ:
-- Никогда.
-- Вы видите передъ собою, м-ръ Владиславъ, человѣка, убитаго нравственно. Ничто, кромѣ голоса совѣсти и сознанія, что я долженъ дать отчетъ въ своихъ дѣйствіяхъ Судьѣ, читающему въ сердцахъ людей, не могло бы заставить меня сдѣлать вамъ то открытіе, ради котораго я васъ пригласилъ въ себѣ. По человѣческимъ законамъ вы не имѣете на меня никакихъ правъ.
Виль находился въ самомъ тяжеломъ недоумѣніи. М-ръ Бюльстродъ остановился на минуту, опершись головой на руку и опустивъ глаза. Но вотъ онъ снова поднялъ ихъ и устремилъ пытливый взглядъ на Виля.
-- Я слышалъ, заговорилъ онъ,-- что вашу матушку звали Сара Дюнкиркъ, что она убѣжала отъ родныхъ и поступила на сцену и что вашъ батюшка страдалъ изнурительною болѣзнью. Могу я васъ спросить, правда это?
-- Правда.
-- Знаете вы что нибудь о родныхъ вашей матери?
-- Нѣтъ, она никогда о нихъ не говорила. Мать моя была благородная, честная женщина, закончилъ Виль запальчиво.
-- Я и въ мысляхъ не имѣю сказать что-нибудь противъ нея. Говорила она вамъ когда-нибудь о своей матери?
-- Она говорила, что мать, по всей вѣроятности, не знала, что побудило ее убѣжать. Она отзывалась о ней съ состраданіемъ, называла ее "бѣдная матушка".