"Любезный Тертій, пожалуйста, не заставляйте писать за себя жену, когда хотите просить меня о чемъ нибудь. Я до сихъ поръ считалъ васъ неспособнымъ на подобные подходы. Вести съ женщинами дѣловую переписку не въ моемъ характерѣ. Что касается до просьбы вашей прислать вамъ тысячу фунтовъ или хоть половину этой суммы, то я рѣшительно не могу исполнить ее. Моя семья высасываетъ у меня все, до послѣдняго пенни. Вспомните, что у меня на рукахъ два сына и три дочери; съ такой семьей, ссужать кого-нибудь деньгами я не въ состояніи. Вы, однако, скоро прожили свои денежки! Въ Миддльмарчѣ, какъ пишетъ ваша жена, вы потерпѣли полнѣйшее фіаско; вамъ слѣдуетъ какъ можно скорѣе выбраться оттуда. Но я не имѣю никакихъ близкихъ сношеній съ людьми вашей профессіи и потому не могу вамъ помочь въ устройствѣ вашей карьеры. Въ качествѣ вашего опекуна, я дѣлалъ для васъ все, что могъ. Вамъ непремѣнно захотѣлось идти по медицинской части и я вамъ не препятствовалъ въ этомъ. Но вы лучше-бы сдѣлали, поступивъ въ армію или въ духовное званіе. Капитала вашего хватило-бы для этого и карьера ваша была-бы болѣе обезпечена. Дядюшка Чарльзъ былъ на васъ въ претензіи за то, что вы не избрали его профессіи; для меня это было совершенно безразлично. Я всегда желалъ вамъ всякаго благополучія, но прошу васъ помнить, что теперь вы стоите уже на собственныхъ ногахъ.
Любящій васъ дядя
Годвинъ Лейдгатъ".
Прочитавъ письмо, Розамунда не выразила ни малѣйшаго огорченія, рѣшившись выдержать съ полною невозмутимостью семейную бурю. Лейдгатъ, ходившій взадъ и впередъ по комнатѣ, остановился передъ нею и сказалъ строго:
-- Убѣдитъ-ли васъ хоть этотъ урокъ въ томъ, сколько вреда вы дѣлаете вашимъ вмѣшательствомъ изподтишка въ дѣла, о которыхъ вы имѣете слишкомъ мало понятія. Хватитъ-ли у васъ смысла понять хоть теперь, что вы не въ состояніи рѣшать и дѣйствовать за меня, что вы черезчуръ глупы, чтобы совать свой носъ въ мои дѣла.
Розамунда не глядѣла на него и молчала.
-- Я почти уже рѣшился ѣхать въ Квалингхамъ. Какъ-бы тяжела ни была для меня эта поѣздка, она все-таки могла-бы принести кое-какую пользу. Но теперь всѣ мои разсчеты оказываются совершенно напрасными. Вы постоянно идете мнѣ наперекоръ изподтишка. Чтобы лучше обмануть меня, вы соглашаетесь со мной и затѣмъ я становлюсь жертвою вашихъ фантазій. Если вы намѣрены идти наперекоръ всякому моему желанію, такъ лучше говорите прямо, по крайней мѣрѣ, я буду знать, что мнѣ дѣлать.
Несмотря на все самообладаніе Розамунды, изъ глазъ ея скатилась слеза. Но она упорно молчала. Въ эту минуту мужъ былъ ей противенъ, а сэра Годвина она ставила на одну доску съ Доверомъ и другими кредиторами, этими отвратительными людьми, которые думали только о самихъ себѣ. Она сердилась въ эту минуту даже на отца за то, что онъ такъ мало сдѣлалъ для нея. Вообще, она ругала всѣхъ и все за исключеніемъ самой себя.
Лейдгатъ замолчалъ, взглянувъ на нее, и почувствовалъ ту неловкость, которая всегда появляется у людей вспыльчивыхъ, когда жертва ихъ вспышки отвѣчаетъ имъ кроткимъ молчаніемъ угнетенной невинности. Онъ испугался, что перехватилъ черезъ край, и продолжалъ хотя серьезно, но уже безъ всякой горечи:
-- Неужели ты сама не видишь, Розамунда, къ какимъ пагубнымъ послѣдствіямъ приводитъ насъ отсутствіе искренности и довѣрія. Сколько разъ уже мнѣ случалось выражать самымъ положительнымъ образомъ какое-нибудь желаніе, ты, повидимому, соглашалась съ нимъ и потомъ потихоньку шла ему наперекоръ. Согласись, что если такъ пойдетъ дальше, я ни въ чемъ не могу полагаться на тебя. Неужели-же я такая глупая, бѣшеная скотина что ты не можешь быть откровенна со мной?