VI.
-- Ты видишь вокруг себя темный лес, так начал Исафет, -- он шумен днем и молчалив по ночам; он тоже раждается, живет и умирает, он тоже радуется и горюет, поет и стонет. Его радость -- весна, его горе -- зима; его песни -- трели звонких птичек, его стоны -- бури, его голос -- рыканье льва. Лес жив, как человек, как зверь, как птица, но ты не видишь его жизни, как видит ее Исафет; не бежит лес, не летит, не ползет, не бросается, не скачет, но он движется и идет. Посмотри на полянку, на тропку что за моею куббой, которую я топчу уже много лет: лес бежит на нее, заполняет ее простор; посмотри на верх: эти дубы, туйи, каштаны и оливы прежде были также малы как ничтожный комар, а теперь они идут к облакам; посмотри хорошенько вокруг себя сквозь стеклышко разумения, и ты не скажешь что Исафет говорит неправду. Послушай как шумит дремучий лес; он шумит так день и ночь: то дыхание леса; оно переходит иногда в кашель и хрип, когда лес болен, когда стонет он от бури. Приложи руку твою к траве и к листьям кустов и деревьев, и ты почувствуешь влагу: то пот согретого солнышком леса; взломай любую травинку, любой листик, и ты заметишь сок: то кровь леса, его горячая, дорогая кровь... Ты видишь цветы на деревьях и кустах: то наряд леса: а плод что зреет на ветвях, это его спелое семя... Ты видишь нежные стебли, растущие под тенью могучих дерев, -- то дети, внуки и правнуки вечно юного, вечно плодущего леса. В нем два естества: он и муж и жена; он сам плодотворит землю и сам воспринимает свет и воду чтоб из их слияния породить новые отпрыски жизни. Отцом ему солнце, а матерью земля и вода; три стихии, которые родили лес. И звери, и птица, и ящерицы, и насекомое, его родные дети, но дети разных отцов. Только змей да скорпионов посеял в нем шайтан (дьявол) -- Аллах я енарль (Господь да проклянет его); остальное в лесу создал Аллах, заповедав ему беречь, питать и укрывать Его создания. Лес есть храм где можно молиться Аллаху, щедро рассыпавшему тут Свои дары; посмотри как все вокруг говорит о Боге, как все дышет Им одним. Не в небе только живет Аллах; там лишь Его лучезарный храм; на земле и в воздухе над землей живет также Творец, как и на седьмом небе, где вечно предстоит Ему Пророк. Для земли только послан Премудрым и священный камень, и святейший Коран с небесного трона. И пустыни, и горы, и лес и поля одинаковы любы Ему, но всего более Аллах любит пустыню и лес, где проявляется Его величие в каждой песчинке, в каждом дыхании. Старый Исафет не. бывает в мечети, лес для него заменяет все: посмотрит он на небо, он видит очи Аллаха-звездочки смотрящие на мир; посмотрит он вниз, пред ним земля-подножие трона Превечного; посмотрит вокруг -- шумит и дышит лес тем дыханием которое вдохнул в него Творец. Ты не смейся над стариком, господин; он не искусен в науках, он не умеет читать в книге, но за то он читает волю Аллаха во всем; лес служит ему книгой и Кораном. Улем проклянет меня, я знаю, если я ему это скажу, но не проклянет меня Аллах за то что, как умею, молюсь ему под открытым небом, как велит сердце. Не из разума моего выходит молитва, но мне ее шепчет природа, мне ее шепчет мир... Сладкое слово молитвы слышится мне и в дыхании вечернего ветерка, и в стоне бури, и в раскатах грома, и в тихом шуме леса, и в пении птички, и во всяком дыхании которое слышу я когда начинаю молиться... Коран кладет час молитвы, я его не знаю; я молюсь когда могу молиться, плачу когда умею плакать, прошу когда надо, радуюсь когда у меня весело на душе. Прости меня за глупые речи, добрый господин!
Умолк старый Исафет, но не умолкли в моих ушах его слова. Жадно я вслушивался, стараясь не проронить ни одной нотки дрожащего от волнения голоса старика, стараясь запомнить и запечатлеть в своей памяти эти простые, но чудные слова. Но напрасны были мои старания запоминать, излишни опасения забыть. Что-то близкое, понятное, будто отголосок собственного сердца отражался в ней, словно собственное я сказалось, вылилось в ней, приняв оболочку и форму цветистой арабской речи. Только человек родившийся и выросший на лоне природы может высказать подобную исповедь, а также и сочувствовать ей; для другого она непонятна и недостойна цивилизованного человека...
Было уже близко под утро, когда опять отяжелели ваши веки, разговор не стал вязаться, потух доселе трещавший весело костерок, закричала звонко, и жалобно какая-то птица, и мы забрались в свои шалаши провести остаток ночи нарушенной посещением льва.
Чрез день пришли три пастуха и долго и горячо разговаривали со стариком на языке темаках, берберском наречии, непонятном для меня. Видел я только что мой хозяин показывал гостям на меня и Ибрагима, неистово потрясал своим кинжалом, несколько раз посматривал своими орлиными очами на ружье стоявшее у дерева, словно собираясь на битву. По уходе незваных гостей я узнал что они приходили просить у Исафета помощи против льва, уже подряд две недели истреблявшего их стада.
Говоря сегодня ночью о предстоящей охоте на льва, Исафет словно предчувствовал что без него не обойдется. Дуар, деревенька пастухов, находилась верстах в двадцати от куббы, при выходе из большого леса, в диком ущелье богатом пастбищами.
Радостно и трепетно забилось у меня сердце при вести что мне предстоит охота на льва. Чувство понятное лишь охотнику рисовало только битву и победу над могучим врагом, тогда как осторожность говорила о риске борьбы со львом. При первом же слове Исафета я согласился без колебаний, хотя в душе сомнения еще были очень велики.
После полудня в тот же день мы уже решили отправиться в путь, а потому отдыхали все утро, несмотря на то что чудная погода и крики лесной дичи манили нас в чащу. Не роскошен был наш обед; куски мяса обжаренного на вертеле без масла и приправ, овечье молоко, да горсть сладких фиников с прибавкой крохотной чашки кофе: это царский обед для лесовика и его гостей.
Сборы наши были не велики, потому что нам запасать было нечего, кроме пули в ружье, крепости для рук и мужества для сердца. Я и Ибрагим сели на своих борзых скакунов, а старый охотник на крепкого и высокого осленка, древнего как и его хозяин. Лесная хижинка с пятью овцами осталась под присмотром двух собак, которые могли бы отразить при нужде не только робкую гиену, но и леопарда.
Мы ехали по узкой тропинке, видимой и лишь для Исафета, там самим проложенной в дебрях. Солнце стояло высоко на небе и своим ярким светом заливало всю землю; и небо, и воздух, и лес, и трава, все это светилось, блистало, отливало лазурью, золотом и изумрудами. Кони бежали хорошо, грудь вдыхала бальзамический воздух чащи, кругом было так весело, шумно и живо. Сумрачно ехал только Ибрагим, которого суеверие равнялось лишь его беззаветной храбрости. Не риск львиной охоты волновал моего верного слугу, а ничтожная потеря одного из талисманов украшавших его шею. Этот талисман, сделанный из кости гиены, обернутой листьями дзебзеля (род Euphorbiaceae), играющего роль нашей разрыв-травы, имел могучую силу: предохранял от дикого зверя, от вражьей пули и козней врага. Нося на шее или груди могучий амулет, Ибрагим был непобедим; потеряв свою святыню, он становился если не трусом, то человеком потерявшим веру в себя и свое счастье. Потерять охотничий талисман в тот день когда идешь на смертный бой со страшным зверем не может ничего не значить, рассуждал Ибрагим, и только обязанность следовать за мною, господином, которому он бородой Пророка поклялся служить, заставляла его решиться подвигаться вперед, хотя он был убежден что ему угрожает смерть.