Долго за то отговаривал меня Ибрагим не рисковать вашею жизнью, когда судьба посылает вам такие предзнаменования; долго он приводил самые красноречивые доказательства тому. Но чем более он отговаривал, тем более я укреплялся в своей решимости; уже одно то что Европеец не должен отступать пред врагом на глазах туземца ни в каком случае, заставляло меня не слушать сказок Ибрагима и доказать ему счастливым исходом что Европеец не может ошибаться, не может бояться потери талисмана. В эти минуты убеждения я не бравировал действительно и не боялся ничего, но не могу сказать того же о часах в которые отдавал отчет лишь самому себе.
Часа три, четыре пробирались мы лесом, который старый Исафет знал как земледелец свою пашню и считал как бы под особым своим покровительством и надзором, а конца ему не предвиделось вовсе. Тщетно я наблюдал за растительностию, характером листвы и травы, распределением господствующих пород и другими приметами, известными только охотнику и леснику; лес и не думал кончаться.
Исафет ехал впереди, углубившись, как видно, в созерцание чудной перспективы расстилавшейся вокруг. Взор его с любовью перебегал то к дереву или кустику, то к выпорхнувшей птичке, то к пролетевшей бабочке, то к изумрудной травке или яркому цветку встававшему пред ним своею красивою головкой. Ибрагим замыкал шествие, оставляя меня в середине, словно под наблюдением двух нянек и сторожей. Мое состояние было среднее между расположением духа Исафета и моего проводника. При одном взгляде на жизнь кипящую вокруг, на чудную массу зелени залитую сиянием, оживленную птичьими голосками, душа не могла не настроиться к светлому чувству, но за то одно воспоминание о цели вашего путешествия способно было охладить самые горячие порывы, особенно при взгляде на сумрачное лицо Ибрагима.
Часов восемь ехали мы уже лесом, когда он расступился словно по мановению волшебного жезла. Мы были у выхода в длинную узкую луговину, стесненную сперва двумя стенами темного леса, а дальше каменными громадами, служившими преддвериями нагорной страны, уходящей далеко в пустыню.
VII.
Пред нами была небольшая карурба, дуар, деревушка, если можно так назвать селение бродячего номада. Круг жалких хижин сложенных из тростника и соломы, промазанных глиной, которые были похожи более на берлоги зверей чем на жилище человека, с колючею кактусовою оградой вокруг, составлял деревушку Кеффр-Дзауйа (Keffr-Zaouiah), цель вашей поездки.
Пять, шесть собак бешено бросилось на нас с диким лаем; вслед за ними показались и хозяева их, полудикие физиономии в одних голубых длинных рубахах, слегка перетянутых канатом из верблюжьего волоса. Нищета номадов сказывалась во всем, при первом взгляде на них. Бедняки, которых все достояние составляли жалкие стада овец, коз и несколько коров, были напуганы последним посещением льва расхищавшего их единственное сокровище, и они встретили нас как своих защитников и избавителей. Несмотря на то что каждый номад есть воин от рождения и носит оружие с тех пор как начал ходить, имеет ружье, хотя бы не имел другой смены одежды, обитатели Кефф-Дзауйа не осмелились одни выходить на льва без такого мощного союзника каков был Исафет.
-- Собака, грабитель, проклятый брехун! так невежливо отзываясь о льве, начал свою беседу старый охотник с обитателями деревеньки. -- Я давно знаю его, сына проклятого, с тех пор как он утащил у меня овцу; но шайтан, его брат, не дал мне угостить его пулей чтобы наградить за все злодеяния. Хороший, благородный лев идет смело на человека во львиную ночь, зная что тогда и Аллах, и шайтан на его стороне, и ему легко осилить охотника, а этот негодный трус уже три ночи бегал от меня как жалкий шакал. Он и не знает, сын дьявола, что старый Исафет поджидает его в лагере своих друзей, откуда он привык безнаказанно вороват, и в эту ночь он познакомится с пулей, а не с овцой.
Так хладнокровно и гневаясь вместе с тем говорил старый охотник, понося, как герои Гомера, противника пред боем. Много что-то говорили в ответ Исафету обитатели деревушки, но видно не досказали того что пытался от них разузнать этот последний. Исафет между тем расспрашивал в какое время, с какой стороны и откуда приходит лев, где перепрыгивает дзерибу и о многих других деталях, которые он, как полководец пред битвой, хотел взвесить и оценить. Бедные номады, однако, перепуганные до смерти во время посещения страшного ночного гостя, мало что примечали, а потому мало что могли и рассказать.
Не успели еще мы отдохнуть и сбросить с себя орудие, как старшина дуара повел Исафета и вас в дзерибу, место ночных преступлений дерзкого льва. Дзерибой в Африке называют место огороженное как-нибудь, а преимущественно живою, колючею изгородью, чаще всего кактусами, для загонки на ночь скота; попросту: скотный двор. Дзериба Кефф-Дзауйа, место наших будущих подвигов, представляла небольшой круг, сажен в 10-15 в диаметре, огороженный высокою оградой из широколистных мясистых колючих кактусов, образовывавших непролазную стену, в рассеянны коей едва ли мог пролезть даже заяц. Могучий лев поэтому предпочитал перепрыгивать ограду сразу чтоб очутиться среди испуганного стада. Круглое кольцо дзерибы разрывалось в одном месте для того чтоб образовать ворота, кое-как сбитые из связанных кольев. Ворота эти вели в другое, не сполна огороженное, кругом кактусов место, на котором располагалась сама деревушка.