Осматривая поле будущей битвы, мы набросали следующий план для встречи ночного врага. Центр ваших сил, то есть мы трое и один хороший стрелок из номадов, Абиод, должен был расположиться в небольшом шалаше, который надлежало соорудить наскоро против самых ворот ведущих в дзерибу, тогда как на флангах, в двух ближайших куббах по два запасные стрелка должны были нас выручать в случае неудачи центра. Тылом нам таким образом служила деревня, а фасом дзериба с оградой из колючих кактусов. Враг, если он явится, должен погибнуть неименуемо при одном условии с нашей стороны: действовать дружно и стрелять метко.
После этих предварительных распоряжений Исафет позаботился и о себе. Я говорил уже что он был суеверен, пожалуй не менее чем Ибрагим; теперь же его суеверие сказалось еще рельефнее. Неустрашимый охотник, на основании россказней какой-то блажной старухи, вывел что лев, на которого мы идем, слегка оборотень, сер'ир марафил, и хотя таких нечестивцев с благословения Пророка и берет пуля, но ее надобно особым образом наперед приготовить: этим-то приготовлением заколдованных пуль и занялся Исафет как для себя так и для нас. Странно и обидно было видеть как трудился этот Немврод над выделкой таинственной пули; мне припомнилось тогда невольно предание о серебряной пуле, которою, по словам охотников на Руси, можно добывать заколдованную добычу, и эта аналогия как будто немного успокоила меня и вернула симпатии ко старому Исафету.
Повеселел и мой Ибрагим, не столько при виде добывания таинственных пуль, сколько потому что он добыл новый охотничий ( хеджаб ) талисман от одной корявой старушонки, похожей более на кору дерева чем на подобие человека.
Ко сожалению, ни пули Исафета, ни могучий хеджаб не могли вполне успокоить меня и сделать более хладнокровным, и я волновался как ученик пред экзаменом, когда решается его дальнейшая судьба. Страх внушаемый львом так силен что он остается надолго даже после того как минует опасность, и это видно не только на человеке, но и на животных. Обитатели деревушки звали что каждую ночь может появиться страшный враг, против которого они бессильны, и трусили его; но я не понимаю, отчего же так беспокойны были целый день даже животные, которые едва ли ожидали нового пришествия льва. Они разумеется все еще не могли освободиться от ужасного кошмара поразившего их в последнюю ночь, а потому-то неистово бегали и бросались по дзерибе, словно стараясь убежать, то сбивались в кучу и жалостно взывали о помощи; никогда я еще не видал более испуганных животных.
В ожидании ночи я разгуливал по деревне и ее окрестностям, присматривался к быту и жизни бродячих населений. Много доселе я видел кочевых селений, но ни одного беднее Кеффр Дзауйа. Грязь и нищета были до того поразительны что в их хижинах даже ко всему привычный путешественник высидеть не мог. Кроме кучи грязного тряпья, овечьих шкур кишащих паразитами, да грубых глиняных сосудов, да тыкв для хранения воды и молока, ничего в них не было что напоминало бы о человеческом жилье. Синие рубахи и белые гандуры у многих были единственною одеждой и носились до того пока не истлевали на плечах, никогда не сменяясь, не подвергаясь стирке. Даже лица своего не любит мыть номад, не только тела, а потому живя постоянно со скотом, проводя полузвериную жизнь, он разумеется грязен до отвращения и любопытен разве только как этнографический тип.
Непривлекательны были снаружи и внутри каррубы Кеффр-Дзауйа, но за то окрестности их были великолепны. Удачное положения становища между выходом из огромного нагорного леса в узкую, но покрытую изумрудною травою долину, запертую могучими каменными громадами, и преддверие горной страны, превращали его в райский уголок, где жители могли только благоденствовать, а не пухнуть от голоду и тонуть в нищете.
Узкая долина, Уади-Дзауйа, уходила к северу в самое сердце гор, суживаясь в дикое ущелье Баб-эль-Мои, Ворота Воды, как его называли туземцы. В пору весенних дождей здесь бежит быстрый поток, сметающий все на пути и погубивший не одного путника с его верблюдом или ослом, не один десяток черных овец зазевавшегося номада.
По ложу этого потока я и пробрался к "Воротам Воды" в сопровождении своего Ибрагима.
Высокие, гладкие как стена, скалы приняли нас в свои, холодные, темные объятия; широкий купол неба сузился в узкую голубую ленту; нога стада оступаться среди нагроможденных потоком камней, и мы из прекрасной долины очутились в таком ущелье. В боках его была изрыты пещеры на высоте двух аршин от поверхности земли, повидимому высеченные искусственно; одна из них своею величиной особенно заинтересовала меня, а любопытство туриста заставило проникнуть туда, несмотря на отговаривания Ибрагима. Взобравшись на уступ скалы на уровень с пещерами, я выстрелил в их темное зияющее отверстие из предосторожности чтобы выгнать оттуда гиену, шакала или другого хищника, с которыми было бы неприятно встречаться в темных узких подземных переходах в толще могучей скалы. Огарок свечи, всегда имевшийся у меня с собою, был ущемлен между расщепами палки, и я смело полез согнувшись в пещеру, оставив Ибрагима прикрывать мой тыл.
Два-три поворота пришлось мне сделать согнувшись в бараний рог, а потом я уже полез свободно на коленах при помощи локтей. Кроме сброшенных шкурок змеи и нескольких летучих мышей, отчаянно бросавшихся на меня и кружившихся около свечи до того что обжигали крылья, я не встретил ничего интересного в подземных ходах, пока не уткнулся в слепой ход пещеры. Вернувшись назад, я увидал вправо небольшую вторичную, почти овальную пещеру, в которой что-то белелось при бледном мерцании моего жалкого светильника.