Первым движением моим было приготовиться к защите, еще не зная с кем и чем приходится иметь дело. Страхи мои были не только напрасны, но и смешны, потому что предо мною предстала скоро огромная куча костей, словно умышленно схороненных в сердце каменной скалы. Осматривая внимательно эту странную находку, сколько то было возможно при моих условиях, я скоро убедился что это были кости животных; по преимуществу овец, быков, коз и антилоп, очевидно послуживших жертвой какому-нибудь хищнику. Человеческих костей я не нашел вовсе, несмотря на все свои старания. Все кости были более или менее раздроблены и носили на себе характер если не древности, то некоторой давности; так что с уверенностью можно было бы сказать что страшный хозяин этого подземного каменного жилья уже давно перестал существовать.

Не успел еще я хорошенько анализовать кости, что было моею вечною слабостью, как послышался призывной выстрел Ибрагима, показавшийся мне простым ударом бича и отдавшийся до пяти раз в извилистых переходах подземелья. Я поспешил бегом к выходу, оставив свои остеологические изыскания, причем бешено летавшие летучие мыши чуть не выхлестали мне глаза.

Выбравшись из толщи скалы на белый свет, я увидал своего Ибрагима в нескольких десятках саженях от пещеры, что-то внимательно рассматривавшего на земле. Мой проводник, оказалось, нашел львиный след, и заподозрив что пещера куда я полез служит обиталищем могучего зверя, поспешил вызвать меня оттуда в смертельном страхе за мою судьбу. Мы наклонились оба над следом страшного врага, и что-то особенное, трудно передаваемое наполнило мое сердце, которое болезненно сжалось. Широкий, полусферический с легкими впадинами от когтей, он вырисовывался в одной проталине на мягком суглинке, залегавшем между камнями ложа потока. Я поспешил сообщить результаты своих изысканий в пещере Ибрагиму, и лицо его покрылось смертною бледностью, сколько это возможно для смуглого Араба.

-- Бежим отсюда скорее, господин, заговорил полушепотом мой проводник переменяясь в лице, -- пока он не пришел. Эль-эсед не далековато его дом и теперь наступает львиная ночь. Аллах предает нас в его зубы и когти.

Несмотря на неподдельный ужас Ибрагима, я не разделял его опасений, твердо убежденный что пещера не могла служить обиталищем нашего льва, как мы называли хищника которым уже несколько дней были полны наши мысли, наши чувствования.

Не для бравады пред струсившим Арабом, а просто из твердого убеждения, чтобы доказать Ибрагиму что он ошибается, я молча полез снова в пещеру, прибавив только как бы мимоходом что если он трусит, то может идти в Кеффр-Дзауйа. Мое твердое решение подействовало на Араба, и он остался у входа в пещеру сторожить меня, хотя и не мог скрыть легкой бледности белившей его темносмуглое, бронзовое лицо. Я заметил скрываясь во мраке подземелья что мой проводник осматривал курки своего ружья и переменял средний заряд на высший.

Чрез десять минут я вылез из пещеры, и мы вместе отправились в деревеньку, так как солнце было уже близко к закату. Разговор наш, разумеется, вертелся на только что пережитых впечатлениях. Мой рассказ о костях виденных в пещере поверг в страшное смущение Ибрагима, и он клялся Богом, уверяя меня что найденные мною кости были останки человеческие, так как кровожадный лев сносит в свою берлогу кости людей растерзанных им в лила эль-эсед, львиные ночи, для того чтоб укротить жажду крови не дающую ему покоя. Мои убеждения, разумеется, мало действовали на суеверного Ибрагима.

VIII.

Мы вернулись в Кеффр-Дзауйа когда там все готовились к событиям ночи, будто к страшному, смертному бою. Все мущины, даже и не думавшие принимать участие в охоте, приготовляли оружие, даже такое невинное как кинжалы и пращи; тогда как женщины оправляли свои стада. Исафет бродил молча по дзерибе, как будто стараясь проникнуть в намерения врага. Между тем солнце уже было близко к закату. Удушающий дневной жар спал уже давно, легкая прохлада тянула из горного ущелья, струйка бальзамического воздуха неслась от леса по ветерку, захватывая по дороге благоухание мирта и срывая одуряющий аромат с розовых губок цветущего олеандра. Птичий хор, словно провожая солнце, переливался на все лады, то отзванивая серебристыми колокольчиками, то отсвистывая звучною флейтой, то пересылая тихою мелодией, где только музыкальное ухо могло различать основные тоны. Попрятались юркие ящерицы, живее заползали змеи, забегали лесные мыши, а из-под соломенного навеса вынеслись два-три нетопыря.

Золотом, пурпуром, лазурью и багрянцем озаряло еще солнце верхушки уже темного внизу густого леса и бросало снопы разноцветных лучей там и сям по зубчатому рельефу гордо поднимавшихся к небу горных громад. По склонам их и у подошвы уже лежали огромные непросветные тени, а эти яркие золотые, серебряные и пурпуровые пятна на темных боках казались блестящими украшениями на черном как ночь плаще, наброшенном на засыпающую землю. Как в гигантском калейдоскопе, заиграли еще цветные лучи, судорожно пробежали светотени на изрытых склонах горных громад, и сперва лиловая, а потом темная тень победила свет и легла густым покрывалом от основания гор до вершин. До яркой бирюзовой синеве неба ползли еще, как гигантские страусовые перья, слегка обрызганные пурпуром, золотом и кровью, клубы облачков, но вот потемнели и они по мере склонения к надиру, и темная лазурь сменила светлую бирюзу на куполе безоблачного неба. Без сумерок, без агонии дня, без мерцания, покрывало ночи легло над миром, опустившись на землю темною пеленой, а к небу поднявшись легким флером, прозрачным и густым в одно и то же время...