Звуки львиных шагов замолкли... еще мгновение... и огромная масса с легким шумом, словно гигантский мяч, перескочив через ограду, ринулась с вершин кактусов в середину дзерибы и грузно упала на что-то мягкое, живое... Страшная, роковая минута наступила... Дикий, пронзительный предсмертный крик агонии раздался вслед затем, кучившееся среди загона стадо шарахнулось в сторону, и нашим глазам саженях в десяти представился огромный лев, сидевший на поваленном сильным прыжком молодом быке.
Сердце во мне ёкнуло и судорожно сжалось не столько от страха, сколько от внезапного появления могучего зверя на арене боя... Мне казалось дотоле все еще невозможным чтобы такое грузное животное, как лев, перелетело словно клубок через полуторасаженную колючую ограду с такою легкостью и не произведя ни малейшего шума.
Луна как-то ярче осветила ужасное, потрясающее зрелище, которое мы созерцали секундами, но казавшимися если не часами, то десятками минут... Словно на окровавленном троне сидело могучее животное на опрокинутой добыче, терзая ее шею, грудь и бока страшными когтями, глубоко впивавшимися в живое мясо... Огромная мускулистая голова, казавшаяся еще громаднее от могучей шеи, длинной темной гривы и широкой груди, сложенной из одних мускулов, и озаренная двумя фосфорически блестящими точками, метавшими по временам искры; могучие, словно кривые рычаги, работавшие лапы, и все дышавшее дикою анергией и силой стальных мышц, гибкое упругое тело с длинным крепким хвостом, ударявшимся с некоторою силой о крутые бока, -- вот что представлял в эта минуты варварийский лев. Занятый работой страшных челюстей, он только ворчал не то от гнева, не то от наслаждения, а его окровавленная пасть, дико блестящие на луне глаза и колыхавшаяся тихо грива делали его ужасным не царем, а тираном зверей.
Любопытство ли натуралиста, пыл ли молодого охотника, или струнка присущая лесному бродяге говорили во мне в эти мгновения, но я без особенного страха, как бы остолбенев рассматривал красивое и вместе грозное животное. Но недолго продолжалось мое созерцание льва и его окровавленной добычи, легкое условное шипение раздалось над моим ухом из уст Исафета, и четыре выстрела почти одновременно огласили окрестность.
Вспыхнули огоньки на кончиках стволов, выставившихся из куббы против страшного врага, вздрогнула ее жидкая стенка, густой пороховой дым закрыл от нас на время и льва, и дзерибу с мечущимся в смертном ужасе скотом. Гулко отдались в горах наши выстрелы, прокатившиеся далеко по ущелью, и какое-то особое понятное только охотнику чувство охватило нас после залпа, исход которого еще был неизвестен, но коего неудача могла быть роковою для нас. Могучий лев одним прыжком был бы у нашего шалаша и раскидал бы в секунду жалкие его стенки, добираясь до охотников, осмелившихся беспокоить его. Пять, шесть секунд прошло всего в это время, но целый хаос ощущений успел пробежать в моей голове. Мне казалось что мы промахнулась, что лев бросается на нас, казалось что слышу уже его горячее дыхание, ощущаю его острые когти на своих плечах... но в эти мгновения мне было вовсе не страшно, мне хотелось борьбы, я увлекался боем, как увлекается воин в пылу кровавой сечи, забывая о смерти и ранах.
Сквозь густую пелену порохового дыма сперва не было ничего видно, и слышались только страшные звуки похожие не то на ворчание, не то на глухое хрипение; потом из рассеявшейся мглы показалась фигура льва, уже не лежавшего на своей добыче, но гордо выпрямившегося во весь свой рост и грозно глядевшего прямо на нас, словно вызывая ближе на бой, лицом к лицу, а не из тайной засады. Насколько позволял нам слабый свет луны, видно было что широкий покатый лоб и грудь страшного животного были облиты кровью, и оно не могло двинуться с места.
-- Эль-эсед не уйдет, благородный господин, произнес громко Исафет, -- смерть его удел. Эль хамди лиллахи! стреляй еще!
Моя быстро заряжающаяся берданка и запасное ружье Исафета дали еще залп в широкий лоб льва, гордо и презрительно смотревшего в лицо смерти и на своих позорно спрятавшихся врагов... Сколько жизни и энергии еще виднелось в этих горевших от ярости и боли глазах, сколько силы еще таилось в этих как бы из стали вылитых туловище и ногах, еще вонзавших свои длинные когтив мясо повергнутой во прах последней жертвы!
Прошло еще два, три мгновения; на сердце у меня стало как-то тяжело; мне казалось что мы незаконно стреляем в животное уже умирающее, не давая ему спокойно умереть; мне казалось что я присутствовал на бойне убивая исподтишка беззащитного против нашего оружия зверя, принявшего брошенный пулей вызов...
Когда рассеялся пороховой дымок, гордый лев лежал на трупе окровавленного быка, смешав свою кровь с кровью роковой добычи. Дикий крик радости раздался вокруг меня, и я поспешил вслед за Исафетом вылезти из шалаша, где просидел столько часов. Вслед за нами вышли из засады Ибрагим с Абиодом, а также четыре номада сидевшие с флангов и не успевшие даже разрядить своих ружей, о чем кажется они нисколько не грустили.