Начавшись на низкой ноте, львиный рев повысился на октаву, потом опять спал и повысился снова. Представьте себе глухой, хрипло задыхающийся звук, предшествующий кашлю чахоточного, выходящий из опустевшей груди, во усиленный в сотни раз и то подымающийся, то опускающийся на целые октавы, и вы получите некоторое понятие о львином рыкании, колебание которого придает ему характер громовых раскатов обусловленных еще отчасти тем что лев рычит опустив голову к земле. Порой кажется что рык ослабевает, как бы замирает, глохнет, хрипнет, перерывается и потом вдруг повышается сразу до такой высоты что кажется разрывается грудь могучего зверя, и что он надувает не легкие, а огромную бочку.
Далеко вокруг разносило эхо львиный рык; отдаваясь, консонируясь, перекатываясь, дробясь и замирая в горных ущельях, оно получало еще более ужасающий, громовый характер, пред которым казались ничтожными все другие звуки на земле. Только рев урагана в горных теснинах или на Океане может сравниться с гремящим в горах львиным рыком; другого сравнения я не знаю.
Все живое трепещет когда ревет эсед, говорят Арабы, не трепещет только бульбуль, который может своим мелодичным пением прогонять дьявола, утишать бурю и укрощать льва. Бульбуля не было около вас, а потому все живое действительно трепетало. Глаз отворачивался невольно при виде смертельного страха напавшего на всех животных кучившихся в дзерибе; несколько минут, казалось, они замерли, прижавшись Друг к другу, превратившись в камень, а затем вдруг бешено заметались по дзерибе, словно ища выхода. Я никогда еще не видал животных в таком ужасном и вместе с безвыходном положении. Убедившись в невозможности уйти из ограды, они с жалобным криком, исторгающимся действительно из объятой ужасом груди, снова столпились в беспорядочную кучу в конце дзерибы. Молодой бык хотел отойти от кактусовой ограды в круг столпившихся животных, но силы изменили ему от ужаса, ноги подкосились, и он припал к земле. Три светляка продолжали кружиться над ним, как будто действительно отмечая жертву. Два красивые наши коня стояли теперь на привязи и казались замершими на своих местах; вглядевшись пристальнее, можно было заметить что не было жилки на их благородном теле которая не трепетала бы от страха. Подергивались слегка уши, сжимались широкораскрытые ноздри, по шее, спине и крутым бедрам перебегали трепетные волны смертной дрожи, судорожно подергивались конечности, как-то нервно двигались их короткие хвосты. Даже собака лежавшая у наших ног дрожала заметно для глаза; шерсть ее подымалась дыбом, горло сжималось до того что она не могла произвести на одного звука, хотя и пыталась неоднократно.
Одни люди мои были невозмутимы; они знали что лев предан судьбой в наши руки и ожидали грозной минуты когда решится участь возмутителя ночи. Только у меня, которого не успокоивали ни талисманы, ни магическая пуля, ни три светляка, ни писк атефа, не было такой уверенности, и я ждал появления льва как грозного боя, в котором ставится на карту одинаково наша судьба, как и нашего противника.
Он медлил повидимому идти на бой; не двигались на своих местах и мы, готовясь каждую минуту принять вызов могучего врага. Грозный дикий рев его стал ослабевать, перерываться; в горле страшного животного как будто начались, спазмы; рев перешел в стон, храпение, кашель, злобное ворчание и наконец замолк совершенно.
-- Аллахв архамту (Господи помилуй)! прошептал Абиод, -- эль-эсед идет... Он уже не далеко...
Что было со мною в эту минуту, я не припомню теперь; анализовать трудно в такие потрясающие моменты жизни, но знаю одно что я готов был на все... Судорожно и крепко сжали руки берданку, выставившуюся из щели хижины как и остальные три ружья; осторожно, но быстро я поставил ее на взвод и, затаив дыхание, ждал врага.
Направо от нас, за кактусовою оградой дзерибы, послышались тихие, но тяжелые шаги, как будто кто-то, ступая бережно, подкрадывался к нашему шалашу; хрустнула ветка под невидимою ногой; что-то похожее на тяжелое сопение послышалось оттуда; ружье Исафета повернулось по направлению звука, слегка повернулись туда невольно и наши стволы; луна блеснула на них, и мы поспешили их втянуть к себе в куббу.
Тяжелые шаги послышались еще ближе к нам, но уже не справа, а прямо пред нашими глазами; ружья наши следовали автоматически по направлению звука. Прошло еще две, три страшные потрясающие минуты... Лев ходил вокруг нас, отыскивая место где удобнее он мог перемахнуть через кактусовую ограду прямо в дзерибу, где кучилась в смертном страхе его полуживая добыча. Я сильно напрягал, зрение чтобы не просмотреть могучего прыжка, но все было напрасно... Лев не показывался, хотя временами, казалось, колыхались слегка кактусы образующие живую изгородь загона и слышались чьи-то тяжелые шаги. В мертвом молчании сидели мы, наводя свои ружья по направлению тихого шума, слыша собственное дыхание, биение сердца своего соседа, не только что жужжание мускита...
X.