Самый же берегъ великій, разрушивъ огромную стѣну,
Вновь засыпалъ песками, и вновь обратилъ онъ всѣ рѣки...
Какъ бы критически мы ни смотрѣли на это мѣсто Иліады (XII п.) и какое бы физическое явленіе мы ни усматривали въ этой совмѣстной работѣ моря, неба и земли для разрушенія зданія, воздвигнутаго руками людей, видно, что оно было очень прочно; разумѣется, послѣ такого обстоятельнаго разрушенія лагерной стѣны Грековъ намъ нечего искать и остатковъ ея на длинномъ побережьи Троады. Геологическія явленія въ родѣ землетрясеній, постепеннаго возвышенія или пониженія почвы, а также работа горныхъ потоковъ слишкомъ достаточны для того, чтобы объяснить исчезновеніе не только остатковъ стѣнъ, но и цѣлыхъ городовъ. При такихъ условіяхъ понятно, что намъ нечего также искать въ станѣ Грековъ и какихъ-нибудь слѣдовъ построекъ, несомнѣнно существовавшихъ въ теченіе долговременной осады при обиліи лѣса со склоновъ Иды и камня, который добывался на побережьи кругомъ.
Блуждая на конѣ вдоль морскаго берега, идущаго отъ Ени-Шера къ Кумъ-Кале и отъ Ахиллеіона до остатковъ Ройтеіана и бывшаго мѣстомъ огромнаго стана Ахейцевъ, я невольно припоминалъ сцены изъ Иліады, которой пѣсни, безъ сомнѣнія, начались на устахъ одного изъ многихъ Грековъ, проводившихъ здѣсь безсонныя ночи вокругъ сторожевыхъ костровъ. Какимъ бы ни представляли себѣ ученые пѣвца Иліады, какъ бы ни символизировали самое имя Гомера, это послѣднее никогда не умретъ въ памяти массы, не вѣдающей хитроумной критики ученыхъ. Какъ-то "привычно авторъ Иліады и Одиссеи представляется въ образѣ слѣпаго стараго барда, кочующаго изъ страны въ страну и поющаго свои пѣсни о старыхъ героическихъ временахъ, толпѣ восхищенныхъ слушателей", какъ слѣпой Демодокъ во дворцѣ Алкиноя и слѣпой пѣвецъ Фемій среди жениховъ Пенелопы, рано ослѣпшимъ является и Гомеръ. Быть можетъ, его первыя пѣсни зародились на этихъ, нынѣ безмолвныхъ берегахъ; пѣсня росла постепенно вмѣстѣ со звуками, вылетавшими изъ чарующихъ устъ старца, она чаровала народъ еще болѣе двухъ тысячъ лѣтъ назадъ, и ея волшебная сила не ослабѣла и черезъ двадцать семь вѣковъ, ставши "главнымъ источникомъ эпической поэзіи, героической драмы и первыхъ романовъ Европы". Какъ бы злостно и остроумно ни смѣялись ученые критики надъ тѣмъ, кто еще вѣритъ въ Гомера, но дошедшая до насъ біографія великаго поэта, приписываемая перу Геродота "не менѣе достовѣрна, чѣмъ разрушающія предположенія критиковъ, совершенно отрицающихъ Гомера, какъ живое существо". Для меня же, какъ и для многихъ, въ величайшихъ поэмахъ міра будутъ слышаться всегда отголоски чудныхъ пѣсенъ, что сложились въ устахъ вѣщаго старца и пришли къ намъ преемственно изъ глубины вѣковъ.
Слышу умолкнувшій звукъ божественной эллинской рѣчи,
Старца великаго тѣнь чую смущенной душой...
Уныло бьется море о берега нынѣ безмолвной Троады: также билось оно и тогда, когда сотни греческихъ кораблей, подпертые свайками, лежали на пескѣ, а кругомъ и впереди ихъ расположилась огромнымъ станомъ могучая эллинская рать. За благородную жертву Ифигеніи боги позволили Грекамъ высадиться на песчаный берегъ Троадской земли. Мѣсто высадки можно легко опредѣлить, если только взглянуть на карту ея береговъ; между мысомъ, на которомъ нынѣ стоитъ маякъ Кумъ-Кале-Ахиллеіонъ, и мысомъ Топъ-Таши есть довольно глубокая бухта, въ которую впадаютъ рѣки Скамандръ, Симоисъ и Калифатли-Асмакъ и которая защищена со всѣхъ сторонъ. Закрытая отъ волнъ съ запада песчанымъ мысомъ Кумъ-Кале, съ востока -- высотами Ройтеіона, а съ сѣвера берегомъ Херсонеса, не позволяющимъ нордъ-остовымъ вѣтрамъ нагонять волну, бухта Скамандра уже по одной своей близости къ Иліону представляетъ всѣ удобства высадки. Безъ сомнѣнія, наносы рѣки въ сравнительно тихомъ морѣ загромоздили эту прекрасную, особенно для небольшихъ судовъ, гавань, но небольшія аллювіальныя отложенія, существовавшія и во времена Троянской войны на берегу, позволили Грекамъ отлично и прочно установить тутъ вытащенныя на сушу галеры, оставивъ ихъ подъ присмотромъ двухъ-трехъ сторожей, никогда не покидавшихъ своихъ судовъ.
Къ этой бухтѣ, побродивъ немного по берегу, я и поѣхалъ прямо, отъ кургана Ахиллеса, минуя небольшой турецкій городокъ Кумъ-Кале. Ничѣмъ особеннымъ не можетъ привлекать это жалкое поселеніе, расположившееся вокругъ баттареи и бѣлаго маяка, что вмѣстѣ съ маяками Херсонесскаго берега образуетъ входъ изъ Архипелага въ Дарданелльскій проливъ. Не желая портить прекраснаго настроенія, навѣяннаго созерцаніемъ мѣстъ, прославленныхъ Иліадою, и изъ міра чудныхъ грёзъ и классическихъ видѣній опуститься снова на почву, пропитанную грязью восточнаго города, я умышленно миновалъ Кумъ-Кале... Не доѣзжая съ полверсты до города, я свернулъ направо мимо огромнаго турецкаго кладбища, обнесеннаго каменною стѣною, и поспѣшилъ снова къ берегу мутнаго Скамандра. Довольно длинная каменная настилка или гать идетъ черезъ его болотистые разливы, а небольшой деревянный мостъ переброшенъ черезъ самую быструю рѣченку. Черезъ четверть часа мы были уже на правомъ берегу Скамандра и помчались черезъ его болотистую низину къ устьямъ Симоиса, которая образуетъ небольшую заросшую болотною травою дельту. Тѣ же каменныя гати и деревянный мосточекъ перевели нашихъ коней черезъ мутный Симоисъ, и они бойко побѣжали къ песчанымъ берегамъ Топъ-Таніи. Скоро мы были въ самомъ южномъ пунктѣ послѣдней -- вѣроятномъ мѣстѣ высадки эллинской рати и первой битвы между нею и Троянами, вышедшими навстрѣчу врагамъ. Тутъ, вѣроятно, судя по центральному положенію этой бухты, была и середина эллинскаго стана, гдѣ стали шатры Агамемнона и Одиссея, и гдѣ было очищено мѣсто для народныхъ собраній великой агоры.
Цѣлый рядъ классическихъ воспоминаній связанъ съ этими запущенными нынѣ мѣстами; почти половина картинъ Иліады прошла передъ кораблями среди стана Ахейцевъ. Если выкинуть сцены въ лагерѣ Ахилла и Мирмидонянъ, двѣ-три сценки въ стѣнахъ Трои, безподобно рисуемыя Гомеромъ, и картины битвъ, происходившихъ на равнинѣ между стѣнами греческаго стана и твердынями Иліона, всѣ остальныя сказанія Иліады всецѣло отнесены къ великому греческому стану. Иліада, можно сказать, начинается въ станѣ Ахейцевъ распрею между Агамемнономъ и Ахилломъ, въ немъ же почти и кончается трогательною сценою свиданія царя Пріама съ убійцей его сына -- Ахиллесомъ. Не служитъ ли это обстоятельство небольшимъ указаніемъ на то, что пѣсни Иліады зародились вокругъ огней великаго эллинскаго стана?
Чудный миѳъ связанъ съ первымъ шагомъ греческой рати на Троянскомъ берегу; онъ не вошелъ, правда, въ Иліаду, но могъ-бы служить ея украшеніемъ. Первый Грекъ, вступившій на Троянскую землю, долженъ былъ погибнуть, какъ предсказалъ оракулъ вопрошающимъ вождямъ; среди всеобщаго замѣшательства въ моментъ высадки, когда колеблются храбрѣйшіе, собою жертвуетъ для общаго блага Ѳессаліецъ Протезилай; онъ падаетъ отъ мощной руки Гектора, и душа его улетаетъ въ Аидесъ... Возвращенный оттуда на нѣсколько часовъ по просьбѣ его юной супруги Лаодаміи, Протезилай уводитъ и ее съ собою въ царство тѣней. Вмѣстѣ потомъ погребли юныхъ супруговъ на Ѳессалійскомъ берегу Геллеспонта противъ холмовъ Иліона, и долго память о Протезилаѣ и Лаодаміи сохранялась въ памяти людей; "на ихъ общей могилѣ росли вязы; весеннею порою вѣтви деревьевъ, обращенныя въ сторону Трои, раньше другихъ вѣтвей покрывались зеленью и цвѣтами; но зелень и цвѣты быстро увидали и падали на землю, напоминая своимъ раннимъ увяданіемъ безвременную смерть благороднаго героя".