Покидая холмы Ин-тепе, чтобы выйти на береговую дорожку, идущую по самому краю Геллеспонта, я невольно оглянулся назадъ... Въ послѣдній разъ бросилъ я свой взоръ на прославленеую долину Скамандра, на блестѣвшую еще полосу Симоиса, на виднѣвшіяся вдали могилы Ахиллеса и Патрокла и еле выдвигавшіяся изъ-за холмовъ Ройтеіона возвышенности Гиссарликскаго плато. И мнѣ казалось въ эти минуты, что я, покидая залитыя кровью поля и руины Иліона, полюбилъ ихъ такъ же, какъ мертвую красавицу ее побѣдившій Ахиллъ. Разочарованный при первомъ взглядѣ на небольшія развалины, я уходилъ отъ нихъ полный очарованія; едва успѣлъ я разсмотрѣть ихъ дивную красоту, сіяющую сквозь волшебную призму Иліады, какъ я уже любилъ ихъ, какъ дорогія и близкія сердцу могилы. Очарованный я не могъ оторвать своего взора отъ залитыхъ солнцемъ полей Троады, ея холмовъ, рѣкъ и тѣхъ возвышенностей, съ которыхъ смотрѣли еще останки Иліона. Изучивъ на мѣстѣ вдохновенныя пѣсни Иліады, перечитавъ, перечувствовавъ и переживъ ихъ чудныя описанія, я словно слышалъ самого вѣщаго Гомера, гулялъ вмѣстѣ съ нимъ по дымящимся развалинамъ Трои, видѣлъ его героевъ, жилъ и чувствовалъ среди нихъ и съ ними самъ переживалъ Иліаду. Она понятна и ясна стала теперь мнѣ, какъ страница моей жизни, какъ листокъ, вырванный имъ моего дневника; ея герои стали близки и знакомы мнѣ, какъ старые добрые друзья, а тотъ древній эллинскій міръ, казалось, былъ первымъ героическимъ періодомъ моей золотой юности, сладкою грезою пережитаго невозвратнаго счастья... Внѣ его, мнѣ казалось, стоитъ иной практичный опошляющій міръ, вмѣсто чудной сказки -- грязная дѣйствительность, а вмѣсто свѣтлаго прекраснаго Олимпа -- темный омутъ разврата, обмана и нищеты...
Быстро дернулъ я за уздцы своего кабардинскаго скакуна, и онъ, огибая холмы Ройтеіона и оставляя влѣво и назади безмолвную могилу Аякса-Теламонида, вынесся изъ классической почвы Иліады на берегъ голубаго Геллеспонта, на узкую песчаную полосу, что идетъ между береговою цѣпью возвышеній и синими волнами еще вспѣненнаго моря. Мы были на той нейтральной полосѣ, которую отъ моря вѣковыми усиліями отнимаетъ земля; неслышно и незамѣтно приподнимается она, движимая тѣми силами, что работаютъ въ ея глубинѣ; великій Вулканъ выдвигаетъ морское дно, отливаетъ море и роститъ берега; благодушный для береговъ Троады онъ топитъ ихъ на другихъ моряхъ; цѣлыя страны уже утонули, погрузившись постепенно въ морскую глубину; на счетъ ихъ расширилась пучина, на счетъ ихъ разлилися моря. Узкое песчаное прибрежье, что идетъ у подножья береговой цѣпи Геллеспонта, окаймляя его желтоватой полоской песковъ, -- какъ даръ Вулкана, находилось еще не вполнѣ; еще часто заливаютъ его волны, стараясь отнять кусочекъ похищеннаго морскаго дна, но земля не дремлетъ и все выше и выше выдвигаетъ изъ моря эту желтенькую полоску песковъ. Она незамѣтна была еще во времена Иліады, и герои осады не могли на своихъ колесницахъ состязаться здѣсь съ волнами бурнаго моря. Мысомъ Ройтеіономъ обрывался прямо и отвѣсно въ море возвышенный берегъ, оттого здѣсь крѣпко и безопасно и установились Данаи, не боясь нападенія Троянцевъ, которые не могли зайти имъ незамѣтно въ тылъ.
По этой береговой узкой полоскѣ песковъ, подъ защитою справа нависшихъ скалъ, мы и покатили бойко впередъ; кони наши, соскучившись на долгой стоянкѣ, теперь рвались и играли, словно вырвались на свободу степей... Не удерживая ихъ, мы и помчались по извилистой линіи береговой полосы, стараясь поскорѣе вернуться въ Чанако-Калесси, чтобы захватить вечеромъ отходящій пароходъ. Смотрѣть было нечего; прославленныя мѣстности Иліады остались за нами, отъ возвышенностей Гиссарликскаго плато насъ отдѣляла цѣлая цѣпь береговыхъ холмовъ, у ногъ нашихъ плескалось и шумѣло море, впереди и сзади вилась, какъ ленточка, извилистая линія берега, выдававшаяся нѣсколькими песчаными косами въ голубыя волны Геллеспонта. Яркое синее небо было надъ нами, золотые лучи склонившагося за полдень солнца еще падали почти отвѣсно, золотя песокъ и окрашивая дивною лазурью море. Красиво выдѣлялись на немъ бѣлые паруса кораблей, бѣгущихъ изъ Мраморнаго моря; большой англійскій экспрессъ, сильно задымивъ голубое небо, промчался въ Архипелагъ; двѣ, три греческія кочермы пытались выброситься на берегъ, но волны прибоя не допускали ихъ.
Скоро, однако, съ береговой тропки намъ пришлось подняться на небольшое плато Ройтеіона, которое загородило ей путь; идя къ сѣверу отъ возвышенностей Гиссарлика за болотистой равниной Симоиса, оно поднимается надъ берегомъ Геллеспонта. Рядъ небольшихъ грядокъ, покрытыхъ густо мелкимъ кустарникомъ и кое-гдѣ полосками изумрудной травы, свѣсился надъ моремъ, мѣстами сходя къ нему легкими уступами. Мы пошли по этимъ скатамъ и обрывамъ, переваливая небольшія грядки среди густой зелени еще не осыпавшихся тамарисковъ и дубковъ; порою мы пробирались по самымъ обрывамъ надъ синѣющей поверхностью Геллеспонта, такъ что пѣнящіяся волны, казалось, бились подъ ногами нашихъ быстро семенящихъ лошадей. Какое-то особенное впечатлѣніе охватывало меня при видѣ этого плещущагося внизу голубаго моря, широкой поверхности красиваго Геллеспонта, его ѳракійскихъ береговъ, встававшихъ красивыми желтоватыми массами за лилово-синей дымкой тумановъ, слегка поднимавшихся надъ моремъ; ярко-бѣлыя полоски снѣговъ, брошенныя кое-гдѣ на гребняхъ возвышенностей Херсонеса и на вершинахъ на югѣ синѣющей Иды и зеленыя полоски изумрудной травы, покрывавшей мѣстами склоны и обрывы Ройтейскаго плато, представляли чудные контрасты вмѣстѣ съ лазурью залитаго солнцемъ неба и сине-зеленой поверхностью моря и черно-сѣрыми пятнами обнаженныхъ глины и земель, которыя покрывали всю равнину и обрывы холмовъ. Кое-гдѣ среди яркой зелени, какъ свѣтленькіе глазки, смотрѣли бѣлыя звѣздочки маргаритокъ и нѣжно-розовые лепестки полусжавшихся отъ холода цвѣтковъ камнеломки (Saxifragae). Противъ бурь, снѣговъ и мороза устояли эти нѣжныя малютки среди всеобщаго праздника мрачной осени и зимы; теплые лучи солнышка согрѣваютъ ихъ послѣ ужасовъ холодной ночи и дождливаго бурнаго дня; сладко пьютъ онѣ теперь съ неба посланную имъ теплоту, широко раскрываютъ свои бѣлорозовыя головки, чтобы побольше напало на нихъ золотыхъ оживляющихъ лучей; онѣ знаютъ, что ихъ родная мать-сыра земля стала злою мачихою, отъ которой вѣетъ холодомъ вмѣсто теплой ласки и несетъ могилой вмѣсто горячихъ лобзаній весны. Какъ-то невольно порою рука дергала поводья, и какъ вкопанный останавливался конь. Красивый розовый цвѣточекъ такъ привѣтливо смотрѣлъ среди черныхъ сырыхъ и ослизшихъ корней, что хотѣлось постоять и полюбоваться на его широко-раскрытые на солнышко лепестки; они напоминали о жизни и возрожденьи, тогда какъ большія сухія чернильныя яблоки, не смотря на розовую оболочку, въ своей серединѣ таили разрушенье и болѣзнь. Кое-гдѣ въ одряхлѣвшей красно-бурой листвѣ дубковъ раздавались робкіе голоса притаившихся синичекъ и корольковъ, но ихъ не слышно было за ревомъ прибоя, набѣгавшаго на берегъ недалеко отъ нашихъ ногъ. Десятки юркихъ сорокъ носились съ докучливыми криками надъ унылыми зарослями кустовъ, само море, казалось, не могло ихъ перекричать.
Болѣе получасу мы ѣхали по Ройтейскому плато, переваливая небольшія грядки и обходя мелкіе склоны, пока не пришли къ великолѣпному обрыву въ небольшое ущелье, открывавшееся въ море и таившее временный ручеекъ въ своей засыпанной камнями тѣснинѣ. Тутъ только можно было судить, какъ относительно высоко, хотя и незамѣтно поднялись мы надъ берегомъ Геллеспонта и болотистой равниной Симоиса. Осторожно ведя лошадей подъ уздцы, мы начали спускъ въ это ущелье по скату, вымощенному не гладко мѣстами, слизкими отъ грязи, камнями; вязкая глина, глубокія рытвины, безъ порядка разбросанные камни -- все это сильно затрудняло спуски въ красивое заросшее зеленью ущелье, начинающееся на меридіанѣ Халилели. Мало по малу среди зелени и кустовъ мы спустились на самое дно его и, огибнувъ NO выступъ разрѣзаннаго только тѣсниною плато, вышли снова на берегъ Геллеопонта на ту песчаную каемку, что отвоевала отъ моря постепенно земля.
Обходя по самому берегу огромную массу краеваго плато, составляющаго главную составную часть Троады, мы пошли у подножья его крутыхъ обрывовъ, ставшихъ надъ моремъ до самаго мыса Кенесъ-Калесси. Словно великая крѣпостная стѣна, нависла она надъ нашими головами, отгораживая землю отъ набѣговъ коварнаго моря; налѣво была лишь морская пучина, а направо за огромной стѣною поднимались горы, поля и лѣса; цѣлая страна была скрыта тамъ, за этими голыми обрывами, которые нѣкогда составляли отвѣсы морскихъ береговъ. Мы были дѣйствительно на нейтральной почвѣ внѣ моря и внѣ земли; ступая по твердой поверхности, мы поминутно переходили волны, заливавшія ноги нашихъ коней, чувствуя себя внѣ моря, готоваго насъ поглотить, мы шли скорѣе по его обнаженному вѣтрами дну, чѣмъ по сушѣ, приподнявшейся надъ водами. Песокъ и раковины были подъ ногами, сердитыя волны прибоя нахохлившись набѣгали такъ грозно, что хотѣлось убѣгать отъ нихъ, а отвѣсныя стѣны берега нависали такъ круто, что едва-ли на нихъ было можно взобраться.
Новое еще неиспытанное ощущеніе приходилось переживать; борьба съ моремъ слишкомъ увлекательна для того, чтобы ее не испытать; то чувствовали, казалось, даже наши кони, которые съ какимъ-то особымъ увлеченіемъ бросались черезъ набѣгающія волны прибоя и, весело фыркая, перепрыгивали ихъ. Порою сильный потокъ какого-нибудь разбѣжавшагося вала бѣжалъ по берегу до самаго подножья окаймляющихъ скалъ и, разбиваясь объ ихъ основаніе, обдавалъ брызгами вокругъ на нѣсколько саженей. Раза два моего Гассана чуть не снесла даже шальная волна, когда онъ, опустивши возжи, давалъ полную волю своему молодому коню. Въ одномъ мѣстѣ береговая полоса съузилась до того, что ея почти не было видно подъ водою постоянно набѣгающихъ волнъ. Невольно ни остановились, не зная что предпринять. Рискъ быть унесеннымъ волною былъ слишкомъ великъ даже для моего Гассана, и онъ первый сдержалъ своего удалаго скакуна, готоваго броситься въ массу распѣненной волны. Нѣсколько мгновеній мы ждали, чтобы дать пробѣжать разъяреннымъ валамъ, пришедшимъ съ моря съ шумомъ, ревомъ и глухимъ рокотаніемъ; пѣнистыми грядами они подходили къ берегу, еще выше вздымались, не доходя его, и падали красивымъ каскадомъ лишь у самаго подножья высоко понависшаго обрыва. Было что-то роковое въ этой борьбѣ моря съ берегами; не даромъ проходитъ землю эта вѣчная борьба съ влажною стихіею, окружившею ее; достаточно посмотрѣть на морское прибрежьи, чтобы убѣдиться въ этомъ не разъ. На берегахъ Троады у у Ройтеіона и Офринейона тоже сильно сказались результаты этой роковой борьбы: отвѣсные обрывы были оббиты и изъѣдены волнами, огромныя глыбы сползли съ нихъ въ вѣчно жадное море, и даже вулканическія силы, обусловливающія здѣсь повышеніе берега, не могутъ спасти его отъ постепеннаго разрушенія; еще теперь, когда окаймляющая нейтральная полоса принимаетъ на себя всѣ удары разъяреннаго моря, высокіе обрывы не подвергаются прямо разрушающему дѣйствію волнъ, но за то они пострадали немало, пока подземныя силы не выдвинули въ ихъ защиту ближайшую полоску морскаго дна.
Все выше и выше справа поднималось Офринейское плато; мѣстами высота обрывовъ доходила до нѣсколькихъ десятковъ саженей; ничего не было видно на нихъ кромѣ красиваго разрѣза перемежающихся пластовъ глины, песчаника и слоевъ наземныхъ раковинъ, похороненныхъ здѣсь цѣлые десятки тысячъ лѣтъ; кое-гдѣ по обрывамъ, мѣстами, превращающимся въ довольно пологіе склоны, лѣпились кустики, которые иногда сходили почти до самаго моря; среди каменныхъ глыбъ, сползающихъ по этимъ покатамъ, зеленѣли вѣчно юные тамариски и можжевельники, въ двухъ-трехъ мѣстахъ мелькнули бѣлорозовые глазки лилеекъ, проглянувшихъ на солнце изъ черно-сѣрой вязкой почвы обрывовъ; кое-гдѣ глядѣли радостно полоски изумрудной зелени, распустившейся на солнопекѣ, нѣсколько трясогузокъ бѣгало по береговымъ голышамъ, отыскивая себѣ пищу и безпрестанно взлетая, чтобы не захлебнуться въ набѣгающихъ волнахъ. Не смотря на все однообразіе, эта часть дороги мнѣ нравилась чрезвычайно по своей дикой прелести и оригинальной красотѣ; она была слишкомъ уединена отъ всего остальнаго міра, хотя и лежала вдоль великаго воднаго пути; какъ-то особенно свободно и легко чувствовалъ я, видя предъ собою лишь узкую полосу земли, справа высокую стѣну, а слѣва море, гдѣ играли волны, гдѣ носились съ криками быстрыя чайки и нырки. Людно и шумно было на этомъ взморьѣ въ то время, когда на этихъ берегахъ носились бѣлогрудыя суда Троянъ, когда греческіе герои ходили въ широкій Понтъ Эвксина черезъ узкія ворота Геллеспонта; самыя названія Ройтеіона, Офриніона, Сигеіона и др. указываютъ на процвѣтаніе этихъ нынѣ пустынныхъ береговъ; къ сожалѣнію, древнихъ поселеній отъ бывшаго величія осталось такъ мало слѣдовъ, что даже трудно установить мѣсто положенія тѣхъ или другихъ Троянскихъ городовъ. Небольшія каменныя сложенія, большія кучи камнаей находки черепковъ, жженныхъ костей и обтесанныхъ камней въ разныхъ мѣстахъ даютъ слишкомъ мало для того, чтобы разобраться въ ихъ настоящемъ значеніи. Мѣстное преданіе сохранило воспоминаніе о рядѣ поселеній, бывшихъ на этомъ Троадскомъ берегу, и указываетъ также на косы Кумъ-Кале и Кенесъ-Калесеи, гдѣ стоятъ нынѣ красивые маяки, какъ на мѣста этихъ древнихъ городовъ.
Интересную находку посчастливилось сдѣлать мнѣ на пути по краевому побережью почти на меридіанѣ Еренкёя; на крутомъ почти отвѣсномъ обрывѣ на высотѣ двухъ-трехъ саженей отъ песчанаго берега, на обнаженной поверхности береговаго разрѣза среди перемежающихся пластовъ глины и песковъ, я запримѣтилъ словно вкрапленную, небольшую разсыпающуюся вазу лидійскаго стиля, которая держалась лишь благодаря давленію окружающихъ массъ. Осыпь была очень свѣжа и образовалась, повидимому, недавно вслѣдствіе бури или дождевыхъ потоковъ, обрушившихъ краевую массу земли; глыбы этой послѣдней еще валялись на берегу такъ какъ волны прибоя пока не успѣли ее размыть. Благодаря осыпи обнажилась и описанная ваза, глубоко сокрытая въ нѣдрахъ земли; словно красивая черная мозаика, она вырисовывалась на желто-сѣромъ глинисто-песчаномъ фонѣ разрѣза. Невольно остановился я, пораженный этимъ открытіемъ; простой глиняный сосудъ напоминалъ мнѣ снова исторію и переносилъ мое воображеніе опять въ тотъ волшебный міръ, гдѣ царили герои Иліады, гдѣ выступали боги Олимпа, гдѣ чудная сказка покорила и умъ, и сердца.
Съ помощью кинжала, послужившаго мнѣ точкой опоры, и спины Гассана, ставшей первою ступенью, я взобрался скоро на небольшой глинистый выступъ, съ котораго легко было добраться до мѣста, гдѣ былъ вкрапленъ интересный сосудъ. Другой кинжалъ послужилъ мнѣ лопатой, и не прошло нѣсколькихъ минутъ, какъ я успѣлъ окончить всю периферію своей находки. Къ сожалѣнію, какъ я уже и говорилъ, расколотый на мельчайшія частички сосудъ держался лишь благодаря окружающему равномѣрно давленію, а потому раскрошился тотчасъ же, какъ только былъ окопанъ и извлеченъ. Вся середина его была набита жжеными человѣческими костями и золою, среди которой я нашелъ два небольшихъ голыша бѣлаго и чернаго цвѣта и небольшую бусинку изъ терракотты, назначеніе которой не могу опредѣлить, хотя она и похожа на нѣкоторые аналогичные предметы, добытые Шлиманомъ изъ раскопокъ Трои. Съ какимъ-то особымъ благоговѣніемъ перебиралъ я эти кости, обломки и черепки; они мнѣ казались такою святынею, что я готовъ былъ ихъ цѣликомъ захватить съ собою, еслибы не помѣшалъ мнѣ недостатокъ посудины для помѣщенія всей этой массы интересныхъ остатковъ. Кончилось тѣмъ, что я забралъ лучше всего сохранившіеся куски разбитаго сосуда, оба камня и бусинку изъ жженой глины или земли.