Болѣе часа мы ѣхали по низинѣ, прежде чѣмъ достигли быстрыхъ водъ Скамандра; предъ нимъ намъ пришлось перебираться вбродъ еще черезъ небольшой и неглубокій его рукавъ, густо поросшій высокими болотными травами, и черезъ вязкую топь, гдѣ чуть не застряли наши измученные кони. Самый Скамандръ очень широкъ и величественъ, особенно теперь, когда продолжительные дожди наполняли его вмѣстительное ложе; берега его глинисты и нѣкогда были еще выше, такъ что рѣка была еще глубже и величественнѣе. Красиво свѣсились и глядятся въ мутныя воды Скамандра многочисленныя деревья, густо поросшія на его берегахъ; частыя заросли разнообразныхъ кустовъ подошли къ самой рѣкѣ и пьютъ, наклонясь своими вѣтвями, илистую мутную воду, еще Гомеромъ названную желтою: Ксанѳомъ. Выйдя гораздо выше полукаменнаго, полудеревяннаго моста черезъ Скамандръ, мы должны были переходить вбродъ эту быструю рѣку, чуть не погубившую самого быстроногаго Ахиллеса.
Смѣло бросились въ воду наши кабардинскіе кони, увязая въ жидкомъ илѣ и вязкой грязи выше колѣнъ; еле выбираясь изъ нея, они скоро осадили свой быстрый бѣгъ, когда были уже по брюхо въ водѣ. Чрезъ нѣсколько минутъ они остановились, обезсилѣвъ совершенно; быстрый Скамандръ остановилъ всадниковъ, оскорбившихъ его непочтеніемъ. Увязшія въ жидкомъ илѣ и грязи ноги нашихъ коней не могли работать и бороться съ сильнымъ теченіемъ, а рѣка сносила такъ быстро, что мы еле могли высидѣть на своихъ черкесскихъ сѣдлахъ. Мнѣ припомнилась тогда невольно борьба Ахиллеса со Скамандромъ, ставшимъ на защиту Троянъ, когда трупами ихъ переполнилась рѣка и не могла болѣе изливать водъ своихъ въ священное море. Положеніе наше было критическое: на глубокихъ и вязкихъ бродахъ утонулъ уже не одинъ неосторожный пловецъ; это мнѣ въ утѣшеніе разсказалъ мой невозмутимый Гассанъ; припомнилъ тогда я и добрый совѣтъ русскаго консула -- не бросаться въ броды Мендере, гдѣ на глазахъ его сгибъ даже опытный всадникъ -- консульскій кавасъ. Нѣсколько минутъ продолжалась эта борьба между рѣкой и кабардинскими конями, но Скамандръ, одолѣвшій Пелида, не могъ побѣдить небольшихъ, но крѣпкихъ лошаденокъ. Передохнувъ, онѣ какъ-то усиленнѣе заработали ногами, высвободили ихъ изъ грязи и, отдѣлившись совершенно отъ дна, понеслись по желтоватымъ водамъ Ксанѳа. Двѣ, три минуты мы были среди самой стремнины, которая снова чутъ не остановила и не закрутила насъ; кони утопали почти до края спины, по поясъ погружались съ ними временами и злополучные всадники... Еле выбрались мы снова на илистое дно, рванулись тутъ какъ-то особенно отчаянно кони и вынесли насъ прямо на блиставшій свѣжею зеленью берегъ. Только теперь, выбравшись изъ опасности, я могъ вполнѣ взвѣсить и обсудить ее. Глубина рѣки достигаетъ мѣстами до полутора, двухъ саженей, что при значительной быстротѣ и вязкомъ днѣ могло въ самомъ дѣлѣ погубить насъ. Безъ сомнѣнія, и безъ помощи Симоиса Ксанѳъ могъ бы одолѣть Ахиллеса, когда весь, взволновавшись до дна, онъ погналъ трупы на берегъ, когда черныя волны разъяренной рѣки бѣжали со страшнымъ шумомъ за Пелидомъ, били ему подъ ноги и падали на его плечи, разбиваясь о блестящій, скованный Вулканомъ щитъ. Но героя спасли тогда Аѳина, Посейдонъ и Гера, призвавшія еще къ себѣ на помощь хромоногаго Гефеста.
"Тотчасъ устремилъ Гефестъ противъ Ксанѳа всепожирающее пламя; огонь пошелъ по полю, пожегъ грудами лежавшіе трупы, вогналъ воду въ берега; обратилось затѣмъ пламя въ самую рѣку, вспыхнули прибрежные вязы, тамариски и зеленыя ивы, затомились и повсплывали въ рѣкѣ рыбы, пламенемъ объяты были наконецъ и самыя волны потока... Остановленная въ своемъ теченіи рѣка не могла двигать своей струи; раскалялись и клокотали воды, вопилъ громко томимый пламенемъ богъ"... Такъ поэтично описываетъ Иліада борьбу двухъ стихій, огня и воды, и борьбу человѣка съ рѣкой. Въ борьбѣ съ быстрымъ Ксанѳомъ намъ не помогли ни Посейдонъ, ни Гефестъ, ни Аѳина; насъ вынесли лишь быстрыя ноги коней. Фыркая и играя, они выскочили изъ холодныхъ струй Скамандра и понеслись по влажному полю, словно стараясь согрѣться. Вымоченные до пояса, продрогшіе, съ прилипшею одеждой къ тѣлу, мы мчались бѣшено къ береговымъ высотамъ, какъ будто за нами неслись быстроструйныя волны Скамандра...
Недалеко уже былъ и ночлегъ, куда мы стремились, чтобы добраться до заката солнца. На восточныхъ склонахъ береговыхъ холмовъ и на гребнѣ ихъ красиво расположилось огромное греческое село Ени-шеръ, ставшее на мѣстѣ древняго Сигеіона, одного изъ лучшихъ городовъ Троады. Тутъ, гдѣ расходятся горы, образуя долину для Скамандра и его брата Симоиса, на широкомъ морскомъ побережьѣ, между горами Сигеіономъ и Роитеіономъ, окаймляющими ее, расположился огромный лагерь Ахейцевъ. Правый флангъ его уперся въ горы Сигеіона, гдѣ поставилъ свои шатры Ахиллъ съ Мирмидонскою дружиной, тегда какъ лѣвый -- въ известняковые холмы Роитеіона, который взялся защищать со своими локрами могучій Аяксъ.
По грязному, вязкому склону, мѣстами по обнаженнымъ скользкимъ камнямъ мы съ трудомъ поднимались на холмы Ени-шера; небольшой, но холодный бризъ продувалъ насквозь наши вымокшія одежды, и зубы стучали отъ холода; кони, казалось, подвигались очень медленно, и мы торопили ихъ... А вечеръ уже наступалъ быстрыми шагами. Впереди насъ, на залитомъ еще пурпуромъ, золотомъ и огнемъ горизонтѣ появились уже легкія тѣни, въ которыя давно укутался потемнѣвшій востокъ; изъ бирюзоваго небо стало сѣровато-синимъ, на немъ рѣзче выступили двѣ, три небольшія тучки, словно затеривавшіяся прежде въ сіяніи солнечныхъ лучей, съ потускнѣвшаго моря поднималась свѣтлая дымка, понемногу укутавшая горизонтъ.
На подъемѣ на гребень древняго Сигеіона насъ встрѣтило и остановило большое стадо буйволовъ и быковъ, спускавшееся на водопой къ Скамандру; впереди и сзади ихъ шли черноволосые остроглазые мальчишки, которые съ изумленіемъ остановились смотрѣть на чужеземцевъ, а вмѣстѣ съ ними остановилось и любопытное стадо. Черезъ нѣсколько минутъ послѣ этой встрѣчи мы были уже на улицахъ грязнаго, тѣснаго Ени-шера. Пока мой провожатый искалъ старосту деревни, чтобы при помощи его найти мнѣ приличный уголокъ, я продолжалъ стоять на холодномъ вѣтру, несмотря на то, что сырость и холодъ охватывали всѣ мои члены. Вокругъ меня собралась большая праздничная толпа, пытавшаяся заговаривать со мною по-гречески и по-турецки. Съ большимъ трудомъ я могъ объяснить имъ цѣль своего прихода въ эту деревню и причину моего ожиданія подъ открытымъ небомъ. Узнавъ все, что ихъ интересовало, увидавъ мой печальный, измученный видъ, мою смерзающую одежду и полную неопредѣленность положенія, два почтенныхъ длинноусыхъ старца подошли ко мнѣ, взяли подъ руки и повели въ мѣстную кофейню. Машинально я слѣдовалъ за ними, не зная, что предпринять и не умѣя ясно объяснить моимъ спутникамъ, что я ищу прежде всего теплый и сухой уголокъ, гдѣ бы могъ снять свою намокшую одежду.
Въ кофейнѣ была масса народу, собравшагося праздновать Новый Годъ; и старъ, и младъ пришли сюда распить рюмочку душистой мастики, бутылку сквернаго вина или чашечку ароматнаго кофе. Увидя входящаго въ ужасномъ видѣ иностранца, весело болтавшая и пѣвшая толпа вдругъ замолчала и остепенилась; большинство привстало и привѣтствовало гостя. Калимера (добрый день), калиспера (добрый вечеръ) послышалось со всѣхъ сторонъ. Два старика приподнялись и очистили мнѣ почетное мѣсто между мухтаромъ (старостой) селенія и мѣстнымъ попомъ; юркій каведжи (хозяинъ кофейни) поднесъ мнѣ большой бокалъ краснаго вина, вслѣдъ затѣмъ какъ-то быстро наполнились опустѣвшіе стаканы въ рукахъ моихъ собесѣдниковъ, десятки рукъ потянулись ко мнѣ, чокаясь такъ сильно, что разливалось далеко не искрометное вино. Кто-то крикнулъ исполлаэти! (на многа лѣта!). Нѣсколько пьяныхъ и полупьяныхъ голосовъ подхватили его, и вся кофейня застонала отъ возгласовъ ликующей толпы. Такъ встрѣчали европейскаго гостя Греки Ени-шера -- обитатели современной Троады.
Очень мало я говорилъ по-турецки, еще менѣе по-гречески, кто-то изъ молодежи также мараковалъ по-французски, но все-таки благодаря этому трехъязычію, оживленнымъ жестамъ, а, главное, веселому настроенію моихъ собесѣдниковъ разговоръ нашъ не прерывался ни на минуту и я, къ удивленію своему, какимъ-то особымъ чутьемъ не понималъ, а скорѣе угадывалъ почти все, что мнѣ говорили; также, повидимому, воспринимались довольно полно и мои отрывочныя рѣчи. Среди оживленной бесѣды, все болѣе и болѣе подогрѣваемой стаканами краснаго вина, доселѣ успѣшно скрывавшій свою національность, я какъ-то проговорился, говоря о своей родинѣ, ея морозахъ и снѣгахъ. Надо было видѣть восторгъ и изумленіе этой полупьяной толпы, когда она услыхала, что ея полюбившійся всѣмъ гость не "ирмани", какъ доселѣ предполагали, а чистокровный "россосъ-московъ". Вся таверна снова огласилась такимъ неудержимымъ гоготаньемъ, восторженными криками и гамомъ, что у меня чуть не лопнула барабанная перепонка у ушей. Снова наполнены были бокалы, снова послышались торжественныя многолѣтія, полились тысячи добрыхъ пожеланій, которыхъ добрую половину я не понималъ. Когда угомонилась нисколько долго шумѣвшая толпа и возможно стало слышатъ отдѣльные голоса, мѣстный священникъ всталъ со своего дивана и началъ длинную, предлинную рѣчь. Что говорилось въ ней, я право не могу передать, но чуялось мнѣ, что почтенный священникъ говорилъ много хорошаго и лестнаго для Россіи и Русскаго народа. Часто упоминались съ самымъ искреннимъ увлеченіемъ слова "Россіа, россосъ, Петерполи (Петербургъ), базилевъ съ Искандеръ" (Царь Александръ), еще чаще очи и персты сѣдаго оратора устремлялись на меня, и легкій шумъ одобренія пробѣгалъ по вдругъ смолкшей полупьяной толпѣ. Кончилъ почтенный священникъ, и новые крики и радостные возгласы потрясли стѣны таверны. Старый мухтаръ деревни, видимо тронутый рѣчью священника, поднялъ свой вновь наполненный бокалъ и провозгласилъ тостъ за Царя Александра... Новый громъ рукоплесканій и возгласовъ многолѣтія покрылъ слова старца, подошедшаго и обнявшаго меня...
Я жалѣлъ въ эти прекрасныя минуты, что не могъ достойно поблагодарить внимательныхъ хозяевъ за честь, возданную ими дорогому отечеству и Царю, и, въ свою очередь, какъ сумѣлъ, мѣшая греческія и турецкія слова, поблагодарилъ присутствующихъ и поднялъ тостъ за Элладу и ея короля. Вспыхнула ярче краска на щекахъ патріотовъ-Эллиновъ, засверкали сильнѣе черныя очи турецкой раіи, словно вспомнили они о свободной Элладѣ, и настоящій громъ человѣческихъ голосовъ заглушилъ мои добрыя пожеланія. Я не понималъ просто, что случилось даже съ почтенными старцами деревни; какъ дѣти, они запрыгали на своихъ сидѣніяхъ, поднялись высоко ихъ костлявыя руки и надрывающе-громко кричали ихъ старческіе голоса. Словно сумасшедшіе кричали, гоготали, пѣли, топали и плясали разгоряченные Греки, которыхъ не могли успокоить даже новыя ораторствованія стариковъ. Патріотическія ликованія окончились проклятіями Турокъ и всей турецкой земли. "Скорѣе бы пришли Русскіе, кричали нѣкоторые, и раздавили или побросали въ море эту проклятую орду. Скорѣе бы сорвали мерзкую луну съ купола Айя-Софія и водрузили православный крестъ", вопили другіе. Всѣхъ криковъ и пожеланій нельзя было разобрать. Я запримѣтилъ только, что нѣкоторые благоразумные люди, и, вѣроятно, хорошіе подданные султана, посматривали боязливо на окошки и на дверь, словно боясь, какъ бы ихъ не поймалъ и не подслушалъ турецкій заптія (жандармъ).
Уже совсѣмъ стемнѣло, когда я, сопровождаемый огромною толпой, выходилъ изъ кофейни и направлялся на ночлегъ въ домъ мухтара, не имѣя понятія о тамъ, что сталось съ моимъ Гассаномъ и конемъ. Красиво глядѣлись съ неба ceребристыя звѣздочки, прямо съ зенита смотрѣла яркая звѣзда Регула, далеко къ сѣверу надъ моремъ склонилась Большая Медвѣдица... Красиво выплывала изъ дымки испареній, покрывшихъ и часть темноголубаго небосклона, блестящая Венера, словно отыскивая прекрасную дочь Тиндарея... Яркій Оріонъ, Андромеда, Пегасъ и Драконъ расположились красивыми группами на ясномъ небѣ, не затемненномъ ни одной тучкой. Красноватый Марсъ горѣлъ своимъ блѣдно-кровавымъ свѣтомъ, тогда какъ блестящій Альдебаранъ отливалъ голубыми лучами. Цѣлый Олимпъ, казалось, смотрѣлъ съ этого безлуннаго неба, словно готовясь сойти со своего лучезарнаго трона на темную юдоль земли. Теперь, увы, не сходятъ въ запустѣлую Троаду ни Афродита, ни Арей, ни Латона, и только Фебъ съ своею лучезарною сестрою Селеной посылаютъ свои яркіе, то горячіе, то холодные лучи на темную могилу Иліона, да мутный Скамандръ попрежнему гонитъ свои быстрыя воды въ даръ Посейдону -- колебателю морей.