VII.
Не великъ и не богатъ домъ стараго мухтара Ени-Шера, но онъ полонъ какъ добрая чаша и красенъ своими пирогами. Въ этомъ небольшомъ, но уютно наполненномъ тюфяками и коврами конакѣ, освѣщенномъ привѣтливо горѣвшимъ очажкомъ, меня встрѣтила вся огромная семья моего хозяина. Старуха-мать, два взрослые сына съ ихъ женами и дѣтьми, три замужнія дочери съ мужьями и черноглазая Хризи -- пріемышъ стараго Димитри, хорошенькая шестнадцатилѣтняя дѣвушка типа древнихъ Ахеекъ, составляли семью пріютившаго меня мухтара... Какъ умѣлъ, я привѣтствовалъ всѣхъ и каждаго, получивъ въ свою очередь благозвучное "калиспера". Догадливый Димитри распорядился на время очистить комнату ото всѣхъ присутствующихъ и, убѣдившись въ негодности моей все еще не просохшей одежды, принесъ мнѣ на смѣну самое лучшее свое одѣяніе. Дѣлать было нечего, сопротивленіе было безполезно, и я, совлачивъ наконецъ прилипавшую еще къ тѣлу одежду, которую и понесли куда-то для просушки, принялся маскироваться въ костюмъ отчаяннаго паликара. Я не знаю, сколько шла къ моему лицу эта расписанная и расшитая золотомъ куртка, въ которой ея хозяинъ нѣкогда принималъ участіе въ Кандіотскомъ возстаніи, эта полу-шелковая греческая юбка и полу-турецкіе шаровары, перетянутые широкимъ цвѣтнымъ платкомъ; не хватало только арсенала оружія, которое носится за такимъ поясомъ и закрученныхъ длинныхъ усовъ, чтобы походить на настоящаго бандита. Мои хозяева были въ восхищеніи отъ дароваго маскарада, представившагося имъ, и съ неподдѣльнымъ восторгомъ любовались на "грознаго москова", облаченнаго въ костюмъ Кандіота.
-- Кали паликари! (настоящій удалецъ) сказала мнѣ даже бойкая Хризи, поднося стаканъ настоящаго искрометнаго вина.
Мнѣ припоминалась почему-то на этой гомерической почвѣ Навзикая, пріютившая и обласкавшая многострадальнаго Одиссея. Сходства было немного, но его все-таки можно было найти. Возвращающійся послѣ многихъ мѣсяцевъ мыканія по басурманскимъ странамъ путникъ, еще недавно, подобно Лаэртиду, искупавшійся въ водахъ быстраго Скамандра, на пути отъ разрушенныхъ стѣнъ Иліона, прикрытый чужими одѣяніями, и златокудрая черноокая дѣва "подобная станомъ и видомъ безсмертной богинѣ"...
Весело я провелъ первый вечеръ Новаго Года въ круту своихъ добрыхъ друзей. Прибрежные греки уже оцивилизовались настолько, что женщины ихъ не бѣгутъ отъ лица по сторонняго мущины и все время оставались въ комнатѣ вмѣстѣ съ мущинами, пришедшими почтить чужеземца. Присутствіе женскаго общества было пріятно уже потому, что сдерживало немного расходившихся отъ вина паликаровъ, что слышно было поменѣе очень шумныхъ рѣчей, что не было усиленнаго возліянія душистой мастики и, въ общемъ, все-таки плохаго вина. Благодаря этому, вся компанія сидѣла смирно и чинно, такъ что голосъ старшихъ преобладалъ. Пришли къ мухтару нѣкоторые изъ моихъ новыхъ знакомыхъ по кофейнѣ: почтенный священникъ, старый каведжи, удалой паликаръ, прокричавшій анаѳему Туркамъ. и два осторожныхъ Грека, испугавшіеся смѣлыхъ рѣчей. Много о чемъ мы бесѣдовали на оригинальномъ трехъязычіи съ помощью жестовъ и образнаго языка, даже бумаги и карандаша, и я все-таки сожалѣю, что не могъ о многомъ узнать и пораспросить. Я примѣтилъ только, что среди греческаго населенія береговъ Троады сохранилось еще много легендъ и воспоминаній о знаменитой осадѣ. Безъ сомнѣнія, большинство ихъ, если не всѣ, возникли на почвѣ Иліады, съ которой все-таки знакомы многіе грамотные Греки, но нельзя отрицать и того, что возникшія, какъ отголоски пѣсенъ Гомера, сказанія на классической почвѣ событій, воспѣтыхъ въ Иліадѣ, получили свою оригинальную, болѣе современную окраску. Сосѣдство великихъ развалинъ, о которыхъ легенда шла преемственно черезъ всѣ вѣка, сохраняя доселѣ самыя названія ихъ въ родѣ Ахиллеіона, Патроклеіона, могилъ Гектора, Антилоха, Аякса и Пріама, не могутъ не будить воспоминаній о великихъ событіяхъ въ памяти современнаго Эллина, такъ горячо и подчасъ глупо любящаго свою родину и народъ. Нѣсколько популярныхъ небольшихъ книженокъ, перекладка Гомеровыхъ пѣсенъ, составленныхъ очень толково, поддерживаютъ и раздуваютъ прекрасныя и лестныя для всякаго Эллина воспоминанія и еще болѣе укрѣпляютъ связь Грековъ турецкой райи со свободными, благодаря русской крови, сынами Эллады. Съ гордостью они вспоминаютъ о подвигахъ своихъ полумиѳическихъ героевъ, разрушившихъ прославленный городъ Дардана, пріурочивая сравнительно недавніе могильные курганы и естественные трахитовые конусы къ громкимъ именамъ героевъ Иліады.
Отголоски древнихъ миѳовъ живы и по нынѣ среди несвободныхъ еще Грековъ Троады, и развѣ не ихъ ореолъ окружаетъ еще понынѣ многія урочища этой нѣкогда славной, а нынѣ замершей страны. Новыя легенды, пришедшія, какъ отзвуки древнихъ сказаній, сдѣлали священными многія мѣстности современной Троады; напрасно христіанское преданіе пріурочило свои легенды къ прославленнымъ миѳомъ мѣстамъ, оно убило въ самомъ корнѣ древнее сказаніе, но и сквозь его искусственно наложенную фольгу просвѣчиваетъ чудная сказка поэтичнаго миѳа. Совсѣмъ не кстати греческіе священники посвятили св. пророку Иліи красивый холмъ Юджек-тепе, горделиво поднявшійся на берегахъ извѣстной бухты Безика; они профанировали это святое имя, стараясь освятить имъ языческую легенду, сдѣлавшую издревле священною почву холма, и тѣ празднества, что совершались тутъ издревле, быть можетъ, въ честь героевъ Иліады. Самое созвучіе святого имени съ названіемъ чудной поэмы слишкомъ рѣзко, чтобы о немъ можно было забывать. Каждый годъ до Шлимана на священную могилу Юджек-тепе со всѣхъ сторонъ на богомолье съѣзжались паломники-греки, но пріѣхалъ вооруженный грознымъ фирманомъ нѣмецъ и раскопалъ священную почву... И какъ ни негодовали вѣрующіе, однако "они не посмѣли остановить археолога; только религіозныя празднества съ той поры прекратились, и теперь уже никто не приходитъ поклониться святымъ на профанированной почвѣ".
Точно также живые отголоски миѳа сдѣлали священнымъ холмы Бунарбаши, гдѣ Форхгаммеръ и Лешевалье искали: слѣдовъ древняго Иліона, импонирующія руины Александровой Трои, нынѣшней Эски-Стамбулъ, всю равнину Мендереса, богатую обширными кладбищами и многочисленными насыпями, а также трахитовые конусы, выступающіе изъ возвышенностей, замыкающихъ низину Троады. Рядъ холмовъ -- тепе -- названъ могилами великихъ героевъ, и уже много сотенъ лѣтъ холмъ Паша-тепе пріурочивается могилѣ Айзіета, насыпи у Бунарбаши -- могиламъ Гектора и Пріама, холмъ Ин-тепе -- гробницѣ Аякса, какъ холмы у Ени-шера -- могиламъ Ахиллеса и Патрокла.
Было уже восемь часовъ вечера, когда отягощенные и отуманенные обильными возліяніями чествовавшіе меня почтенные гости разошлись по домамъ; оставалась только молодежь, видимо торчавшая тутъ больше для хорошенькой Хризи, чѣмъ для меня. Молоденькая гречанка, очевидно, избалованная ухаживаніями, старалась обращать поменѣе вниманія на заигрыванія черноусыхъ паликари и придвигалась все ближе и ближе къ весело пылающему очажку, гдѣ готовился мнѣ ужинъ и ароматный кофе. Такъ какъ обязанности стряпухи, видимо, падали на самую младшую въ доме мухтара -- Хризи, то она подъ предлогомъ усердной стряпни, усѣлась наконецъ у самаго огонька недалеко отъ интересовавшаго всѣхъ гостя. Старый мухтаръ Димитри сидѣлъ все время рядомъ со мною, стараясь оказывать всевозможныя услуги и знаки почтенія, такъ что мнѣ подъ конецъ становилось стыдно за почтеннаго старика, который на молодомъ русскомъ хотѣлъ, очевидно, показать передъ всѣми свои симпатіи и любовь къ Россіи. Нѣсколько разъ, по приказанію пріемнаго отца, Хризи подносила почетному гостю небольшіе стаканчики вкуснаго, сладкаго, душистаго вина, сверкая черными глазками и произнося нѣсколько ласковыхъ словъ. Затѣмъ она садилась снова къ своему огоньку возлѣ меня, не спуская бархатныхъ очей съ "грознаго Москова въ костюмѣ паликари", какъ меня называлъ старый купецъ Норгаки. Невольно я засмотрѣлся на эту красивую дѣвушку, сохранившую классически правильный профиль, красивый греческій носъ, античный складъ черепа и бюста вмѣстѣ съ зажигательными глазками современной гречанки. Не позоръ для Грековъ и Троянъ сражаться за такую женщину, припоминаются мнѣ слова Троянскихъ стариковъ при видѣ шествующей Елены, и, кто знаетъ, быть можетъ не одинъ юный паликаръ Ени-шера былъ готовъ объявить войну зашедшему откуда-то чужеземцу и привлекшему особенное вниманіе ихъ черноокой красавицы Хризи. Еще при современныхъ нравахъ грековъ Малоазійскаго побережья я не удивился, если бы услыхалъ о томъ, что какой нибудь безусый Михалаки подстрѣлилъ такого же юнца Петроса изъ за ревности къ хорошенькой быстроглазой Хризи. За годъ до моего посѣщенія развалинъ Трои въ деревнѣ Еникеѣ или Неохари, одинъ молодой заѣзжій грекъ совершилъ преступленіе Париса, выкравъ красивую жену одного почтеннаго эффенди и увезя ее на чужбину на Лемносъ. Оскорбленный современный Менелай, не собирая, впрочемъ, дружины, совершилъ тоже заморскій походъ въ погоню за своею женою, но его Елена встрѣтила такъ своего супруга, что тотъ поспѣшилъ ретироваться снова въ Троаду.
Было уже очень поздно, когда хорошенькая Хризи, больше работавшая глазками, чѣмъ руками, состряпала давно желанный ужинъ. Кусокъ прекрасной свинины, жареная курица, абрикосы, жареные на маслѣ и непремѣнный пловъ были предложены современному Одиссею вмѣстѣ съ такими любезными приглашеніями со стороны стараго Димитри и его молоденькой хозяйки, что отказываться было невозможно. Вспоминая героевъ Иліады, одинаково храбрыхъ за столомъ, какъ и въ бою, я принялся за ужинъ, тѣмъ болѣе, что ничего не ѣлъ съ утра. Только старый мухтаръ раздѣлялъ со мною почетную трапезу; ни жена, мы дочери, ни зятья не были приглашены по изысканно восточному этикету. Только вслѣдствіе моихъ особенно настоятельныхъ приглашеній придвинулся къ нашему столу старшій сынъ Димитри, Василаки. Красавица Хризи служила за нашимъ столомъ, не удѣляя ни капли вниманія пяти или шести своимъ воздыхателямъ, сидѣвшимъ на тюфякахъ около двери и весьма не ласково поглядывавшимъ на меня.
На Востокѣ, гдѣ никогда въ обѣдѣ мужчинъ не принимаетъ участіе женскій элементъ, обѣдаютъ и ужинаютъ очень мало, несмотря на огромное часто количество блюдъ, словно торопясь наполнить свой желудокъ и выполнить какую-нибудь оффиціальную обязанность; всякій гость, поэтому ѣстъ молча и скоро, чтобы поскорѣе покинуть столъ и покейфовать за финджаномъ ароматнаго кофе или душистымъ наргилэ. Нашъ ужинъ, несмотря на косвенное участіе женщинъ, окончился тоже очень скоро; за ѣдою, чувствуя себя на крѣпкой позиціи, старый Димитри подпилъ хорошо и разошелся, какъ удалой юнецъ; какъ и подобаетъ деревенскому начальству, строгій и серіозный на людяхъ, готовый всегда сотворить судъ, совѣтъ и расправу, онъ только дома у себя покидалъ свою строгость и напускную суровость. Разгладились морщины на челѣ разгулявшагося мухтара, оживленнѣе стали его движенія, еще болѣе развязался языкъ; глядя на него какъ будто веселѣе стала и угрюмо сидѣвшая молодежь, особенно когда къ ней подошла вся сіяющая радостью Хризи. Уже послышались въ томъ веселомъ молодомъ кружкѣ оживленныя рѣчи и ласкающій ухо шепотъ, какъ старый Дмитри гаркнулъ что-то въ сторону молодежи, и вслѣдъ затѣмъ самъ затянулъ какую-то торжественную пѣснь. Два, три молодца подхватили ее, и небольшая доселѣ тихая ода (комнатка) мухтара наполнилась громкимъ пѣніемъ паликаровъ, которому вторили даже женщины, сидѣвшія по угламъ...