Не разобралъ я хорошо того, что пѣли разгулявшіеся эллины, тѣмъ болѣе, что они пѣли такъ, какъ вообще поютъ на Востокѣ. Тягучее однообразное пѣніе, вытягивающіе душу звуки, порою забиравшіеся очень высоко, порой фальшивившіе и сходящіеся на фистулу, большое усердіе при полномъ неумѣніи пѣть:-- вотъ какъ можно описать концертъ данный въ честь мою въ Ени-шерѣ. Позднѣе я узналъ, что въ домѣ стараго мухтара я слышалъ знаменитую пѣсню паликаровъ, подъ звуки которой удалые юнаки ходили на смертный бой съ угнетателями бѣдной Эллады. Въ той пѣснѣ должны были слышаться всѣ звуки дорогой отчизны, начиная отъ стоновъ бури и шепота горныхъ ручейковъ и кончая звуками поцѣлуевъ и словами любви. Черноокая красавица провожаетъ удалаго паликара на кровавую битву съ двурогой луной, она шепчетъ ему нѣжныя рѣчи, она благословляетъ его на смертный бой и, прощаясь, даетъ свой первый и послѣдній поцѣлуй. "За остальными приходи сюда же, когда порубишь десятокъ турецкихъ головъ, говоритъ она. Пусть свидѣтелями будутъ горный ручеекъ, колыхающаяся нѣжно листва, тихо плещущаяся рыбка и незримый пѣвецъ соловей"... Еще разъ обняла героя пышногрудая спартанка, и онъ пошелъ добывать себѣ чести и побѣды, а своей красавицѣ десять турецкихъ головъ, чтобы купить у нея всѣ объятія и поцѣлуи. Отчаянно бился удалой паликаръ; уже девять головъ онъ добылъ своею саблею, освященною въ Ѳессалійскихъ монастыряхъ, но десятая добила его самого. Не вернулся съ битвы молодой герой, понапрасну пропали его девять турецкихъ головъ, черноокая красавица не дождалась своего паликара. Также шепчутъ зеленыя листья, также плещется звучно серебристая рыбка, также журчитъ веселый горный ручеекъ, также страстно поетъ влюбленный въ розу соловей, а черноокой спартанкѣ не дождаться ея сгибшаго рано жениха. Тоскуетъ и плачетъ она, посылая съ вѣтромъ милому свои поцѣлуи, горячими слезами орошаетъ она холодные камни и страстными объятіями сжимаетъ дерево, подъ которымъ когда-то сидѣли они. Вотъ о чемъ пѣла длинная пѣсня Ени-шерскихъ молодцовъ; не даромъ у стараго Димитри на густыхъ черныхъ рѣсницахъ набѣжали двѣ крупныхъ слезы; недаромъ пригорюнилась и хорошенькая Хризи, которая вѣрно еще не хоронила ни одного удалого паликара.
Окончилась чудная по содержанію и ужасная по исполненію пѣсня, но она очевидно, не удовлетворила никого; всѣмъ стало какъ-то не по себѣ, видно, не того ожидали отъ нея и старики, и безъусые юноши, и веселенькая Хризи... Понялъ это старый мухтаръ и шепнулъ что-то на ухо своей черноглазой Хризи... Быстро вскочила она и, какъ ужаленная змѣей, выбѣжала изъ комнаты, вся сіяющая, радостная и трепещущая. Только ярче сверкнули ея огненные глазки, порозовѣли слегка ея смуглыя щечки и гибкою змѣйкой увильнулъ ея перетянутый лентой станъ.
Молодежь оживилась сразу, старикъ-хозяинъ помолодѣлъ совершенно, даже степенная старшая дочь мухтара, не принимавшая никакого участія доселѣ, заговорила оживленно съ однимъ молодцоватымъ юнцемъ. Глаза всѣхъ постоянно устремлялись къ двери, инстинктивно повернулись туда всѣ фигуры, ожиданіе и нетерпѣніе было написано на лицахъ всѣхъ присутствующихъ. Ожидалось что-то интересное для всѣхъ, невольно сталъ ожидать и я, даже не понимая, что можетъ произойти...
Но вотъ растворяются двери, и съ двумя своими подругами является сіяющая, торжествующая Хризи... Въ уголкѣ, гдѣ сидѣла молодежь, раздались крики восхищенія, глаза всѣхъ впились въ чудное видѣніе, расцвѣлъ отъ радости и самъ уже немного осовѣвшій старикъ... Порадовала его сегодня красавица-пріемная дочь! И не диво было засмотрѣться на этихъ трехъ блистающихъ молодостью, красотой и одеждой подругъ. Живописные національные костюмы придавали дѣвушкамъ особенно сіяющій, праздничный видъ; полупрозрачныя кружевныя рубашки, широко раскрытыя спереди, позволяли видѣть плечи, шею и грудъ, покрытыя рядами разноцвѣтныхъ бусъ, перламутра и краснаго коралла; высоко обнаженныя, смуглыя, словно выточенныя руки были унизаны браслетами изъ монетъ, серебряныхъ змѣекъ и колецъ; ряды блистающихъ золотыхъ монетъ вплетены были въ черносинія косички волосъ, убранныхъ яркими лентами и перевитыхъ золотистою сѣткой. Красныя шелковыя ленты опоясывали легкій станъ, укутанный не особенно живописно кускомъ пестраго шелка, поддерживаемымъ серебрянымъ поясомъ изъ блистающихъ бляхъ, легкія бархатныя отороченныя мѣхомъ накидки были наброшены на почти обнаженныя плечи и пристегнуты большими серебряными застежками. Небольшія вышитыя золотомъ греческія шапочки и такія же изящныя туфельки довершали костюмъ современныхъ красавицъ Троады. Но какъ ни красивъ былъ дѣйствительно живописный нарядъ Хризи и ея подругъ, лучшимъ украшеніемъ дѣвушекъ являлись ихъ смугленькія личики и зажигательно огненные глазки. Это доказывало уже одно то, что очи всѣхъ присутствующихъ были обращены на чудныя головки трехъ явившихся подругъ. Какъ три граціи, онѣ были прекрасны всѣ, но среди нихъ, выражаясь языкомъ Гомера, "какъ луна среди звѣздъ, прелестная, какъ утренняя заря", выдавалась черноокая Хризи.
По приглашенію Димитри, подруги усѣлись напротивъ насъ; всѣ другіе придвинулись ближе, откуда-то появилась огромная посудина искрометнаго вина, и душистый напитокъ полился снова въ еще неопорожненные бокалы. И мущины, и женщины на этотъ разъ приняли участіе въ пирушкѣ, подобной которой мнѣ не удавалось еще видѣть на Востокѣ. Еще ярче загорѣлись глазки у Хризи и ея подругъ, еще сильнѣе зардѣли ихъ смуглыя щечки, еще выше всколыхнулась полуприкрытая грудь, и веселѣе и задористѣе полились незаученныя огненныя рѣчи...
Пріятно пораженный всѣмъ видѣннымъ доселѣ, довольный тѣмъ, что разговоръ, доселѣ тягостно вертѣвшійся около моей особы, теперь сталъ всеобщимъ, я могъ немного отдохнуть... Откинувшись на мягкія подушки подоконья, полузаслоненный уже начавшимъ поклевывать мухтаромъ, я могъ теперь немножко сосредоточиться въ себѣ и понаблюдать... Съ полчаса я блаженствовалъ въ своемъ мягкомъ, уютномъ уголкѣ, любуясь чудною картиной, завершавшею вечеръ дня, проведеннаго на развалинахъ Трои. Никогда доселѣ я не могъ и думать, чтобы гдѣ-нибудь, въ грязной греческой деревушкѣ, забытомъ Богомъ уголкѣ заброшенной Троады, я встрѣтилъ такой пріемъ, который я не забуду никогда. Въ своемъ поэтическомъ раздумьѣ и упоеньѣ сладкимъ far niente, все еще находясь подъ чарами пѣсенъ Гомера, я приравнивалъ свое положеніе къ участи Одиссея, попавшаго въ домъ чарующей нимфы Цирцеи... Мнѣ казалось что я очутился въ иномъ, невѣдомомъ для меня мірѣ, гдѣ я слышу непонятныя рѣчи, пирую въ кругу знакомыхъ лишь по Гомеру людей, вижу лица достойныя олимпійскихъ богинь... Старый мухтаръ вдругъ кажется мнѣ Алкиноемъ, а сіяющая Хризи -- прекрасною дщерью его Навзикаей. Рядомъ съ ними припоминаются мнѣ и иныя лица и сцены изъ божественныхъ пѣсенъ Иліады... Я вспоминаю, что нахожусь на мѣстѣ древняго Сигеіона, гдѣ стоялъ станъ могучаго красавца Ахиллеса; копьемъ и мечемъ взялъ этотъ городъ быстроногій Пелидъ, сотнями плѣнилъ тутъ женъ и юныхъ дѣвъ Сигейскихъ и оставилъ красивѣйшихъ себѣ на добычу; изъ-за прекрасной Бризеиды, въ мѣстѣ нынѣшняго Ени-шера, произошелъ знаменитый гнѣвъ Ахиллеса, послужившій завязкой пѣсень Иліады, позднѣе здѣсь сидѣли плѣнныя красавицы Иліона, которыхъ влачили къ острогрудымъ кораблямъ побѣдители Данаи. Много слезъ и крови было пролито на холмахъ Сигеіона и потомъ, но о нихъ не знаетъ Иліада; вѣками скорби и мученій добивались греки снова лучшей участи на берегахъ Архипелага и Пропонтиды, но теперь судьба гордаго османа рѣшена, ему нѣтъ мѣста на берегахъ классическихъ морей, его гонятъ въ глубину Азіи, откуда онъ и изошелъ. Ослабленный, истощенный постоянной рекрутчиной, вѣчными наборами, своею лѣнью и гаремомъ, у себя на родинѣ угнетенный еще болѣе, чѣмъ райя, безъ надежды на будущее, съ покорностью судьбѣ уходитъ турокъ съ береговъ, завоеванныхъ его кровью; на мѣсто ихъ повсюду уже появились греки, считающіе себя будущими хозяевами Анатоліи; скоро, скоро древняя Эллинская Азія будетъ обратно завоевана у турокъ безъ пролитія крови, путемъ мирной побѣды и постепенной замѣны расъ.
Болѣе получасу я пробылъ въ тихомъ созерцаніи веселящейся молодежи, засыпавшихъ подъ шумъ жизни стариковъ, и красавицы гречанки, бросавшей часто огненные взоры въ уголокъ, гдѣ пріютился въ тѣни молодой чужеземецъ. По временамъ оживленный разговоръ прерывался чоканьемъ стакановъ, и сіяющая нарядная хозяйка подходила ко мнѣ, предлагая вина; бархатные глазки ея улыбались сами собою, и простое "ористе" (прошу покорно), выходило какъ-то особенно звучно и хорошо. Но не для шумной бесѣды и попойки старый Димитри велѣлъ принарядиться Хризи и пригласить двухъ ея лучшихъ подругъ. Онъ задумалъ угостить своего рѣдкаго гостя дѣвичьею пѣснею Эллады; ту пѣсню, думалъ старый патріотъ, не пристало гречанкѣ пѣть въ куцемъ неизящномъ платьѣ франкской женщины, когда есть такой чудной кондовый эллинскій нарядъ. Для нея, этой пѣсни свободныхъ дѣвъ Эллады, и приказалъ Хризи вырядиться въ лучшія Кандійскія одежды ея разошедшійся пріемный отецъ. Но хорошее вино затуманило голову стараго мухтара, и онъ забылъ о пѣснѣ, погрузившись въ безмятежный сонъ. Къ счастью, сами дѣвушки вспомнили о пѣснѣ, и веселая Хризи начала...
Еще меньше понялъ я изъ этой поэтической чудной пѣсни; о содержаніи ея я догадывался по немногимъ знакомымъ словамъ, по красивымъ манящимъ жестамъ дѣвушки, по блеску ея сверкавшихъ страстью и огнемъ глазъ, и по тому впечатлѣнію, которое произвела пѣсня на замершую внезапно молодежь... Сколько страсти, сколько кипучаго стремленія и любви слышалось въ пѣснѣ Хризи, сколько моленій, тихихъ жалобъ и надежды говорило въ ней, и когда со смысломъ пѣсни мѣнялось личико юной пѣвицы, не надо было знать языка, чтобы понимать эти рѣчи, исходящія изъ сердца, этотъ голосъ умоляющей души, а когда на минутку замолкала Хризи, ни одинъ легкій шорохъ не нарушалъ святой тишины, всѣ жаждали новой пѣсни, и она не заставляла себя ждать... Мотивы за мотивами такъ и лились одинъ за другимъ... То не было однообразіе и унылая монотонность пѣсни паликаровъ, нѣтъ, -- тутъ чувствовалось воочію, что говоритъ самая жизнь, ноетъ самое сердце. А когда вдругъ послѣ тихаго лепета пѣнія голосъ Хризи вдругъ поднялся высоко, когда всколыхнулась еще сильнѣе подъ кружевною сорочкою грудь, когда выпрямился весь станъ, черные глазки метнули молніи, зазвенѣли серебряныя монеты на ея шеѣ и лбу, пораскрылся страстный ротикъ, протянулись двѣ пухлыя, обнаженныя ручки, и гибкая Хризи покачнулась и выступала впередъ съ страстнымъ шопотомъ "агапу му, агапу (полюби меня, полюби)", я понялъ, что дѣлалось съ молодыми паликарами, совсѣмъ обезумѣвшими отъ восторга и упоенья. Остановилась Хризи, и ея нѣжное сопрано замѣнили альтовыя нотки двухъ ея подругъ. Хорошо пѣли и онѣ, но очарованіе прошло, и это почувствовали не только влюбленные паликары, но и угрюмый, полусонный отъ усталости московъ.
Съ полчаса продолжался этотъ вторичный дѣвичій концертъ, данный тоже въ честь русскаго гостя старымъ мухтаромъ Ени-Шера, а когда въ небольшой комнаткѣ Димитри замерла послѣдняя альтовая нотка Зои, Хризи встала, разбудила своего отца, не проснувшагося даже при ея пѣніи, и разогнала всѣхъ гостей, запримѣтивъ, что и гость ихъ притомился и не прочь отдохнуть.
Когда разошлись удалые паликары и подруги молодой хозяйки, она вмѣстѣ съ двумя сестрами принялась стлать мнѣ постель изъ великаго множества подушекъ, тюфяковъ и одѣялъ... И какъ я ни упрашивалъ своихъ хозяекъ не воздвигать мнѣ пирамиды за мѣсто постели, онѣ не успокоились до тѣхъ поръ, пока не соорудили настоящую гору. Когда все было готово и старый мухтаръ пришелъ немного въ себя, Хризи пожелала мнѣ "кали никта (доброй ночи)" и побѣжала быстро въ свою боковую конурку, гдѣ спали сестры. Вслѣдъ за ней я послалъ по гречески нѣсколько словъ благодарности, на которыя она выглянула изъ клѣтушки и привѣтливо кивнула головой.