Передъ сномъ, пока копошился, молился и вздыхалъ старый Димитри, я вышелъ немного подышать свѣжимъ воздухомъ послѣ пятичасоваго утомленія въ небольшой, набитой гостями комнаткѣ, гдѣ лишь подъ конецъ догадались отворить дверь. Было уже за полночь; небо было чисто и свѣтло; на темноголубой тверди такъ привѣтливо и ярко блистали серебряныя звѣздочки, что нельзя было и представить себѣ, что еще вчера въ томъ же ясномъ, чистомъ небѣ былъ какой-то непроглядный хаосъ. Тихо было на небѣ, тихо было и на землѣ; Ени-Шеръ покоился уже давно тихимъ сномъ вѣчно занятыхъ людей; только въ двухъ или трехъ домишкахъ еще мерцалъ неугомонный огонекъ; не лаяли даже собаки, иногда не дающія спать мирнымъ обитателямъ деревни, только море, все еще не могущее успокоиться послѣ трехдневной бури, разбивало съ шумомъ за гребнемъ Ени-Шерскихъ холмовъ невысокія волны мертвой зыби о прибрежные камни и песокъ. Вдали на востокѣ, за синѣющею дымкою болотистыхъ испареній отъ долины Скамандра виднѣлась черная масса Гиссарликскаго плато, съ огромною могилою раскопанной Трои, на сѣверѣ, за неширокой полосой Геллеспонта поднимались тоже черныя массы Херсонеса, а по берегамъ горѣли маячные огни Сетиль-Бахръ-Каллеси и Кумъ-Кале. Какъ-то особенно отрадно и хорошо было на душѣ, чувствовалась какая-то полнота и избытокъ всего того, чего въ иное время ищешь и не можешь найти. Не туманные образы Иліады или Одиссеи наполняютъ настроенный къ созерцанію умъ, не тѣни греческихъ или троянскихъ героевъ возстаютъ передъ умственными очами въ эти чудныя минуты безмолвной, тихой ночи, а образы и лица, болѣе реальные и живые, которыхъ надо только вспомнить, а не создавать. Если день я провелъ среди тѣней Иліады, какъ Одиссей въ царствѣ Аида, то весь вечеръ я былъ среди людей, умѣющихъ веселиться и жить. Переходъ былъ слишкомъ рѣзокъ даже для путника, привыкшаго видѣть чудеса, и эта смѣсь разнообразныхъ впечатленій дала ту сердечную полноту, когда чувствуешь вполнѣ, что ты мыслишь и живешь...
Черезъ четверть часа я уже былъ въ тепломъ гнѣздышкѣ, которое мнѣ приготовила Хризи, протянулъ наконецъ свои усталые члены и скоро среди самыхъ сладкихъ мечтаній заснулъ сномъ, не знающимъ сновидѣній и грезъ. Въ моихъ ушахъ все еще раздавались мотивы греческихъ пѣсенъ, которыхъ мнѣ не забыть никогда, а въ моихъ, даже закрытыхъ глазахъ, какъ живой мерещился образъ современной черноокой Дарданки...
Веселись, живи и процвѣтай полный жизни, энергіи и ума древній, но еще не изжившій эллинскій народъ! Въ тебѣ еще много жизненной силы, чтобы еще разъ процвѣсти на обломкахъ падающей имперіи османовъ и завоевать свое историческое наслѣдіе, хотя бы и путемъ мирной борьбы. Великая идея объединенія жива въ каждомъ грекѣ Анатоліи, и не напрасно они обращаютъ свои очи черезъ синѣющія волны Архипелага на тотъ холмъ, гдѣ стоитъ древній Акрополисъ временъ Перикла и Алкивіада и у подножія котораго пріютилась современная столица эллинизма. Море, религія и школа спасали доселѣ эллинскій народъ, они спасутъ его надолго и впереди; не даромъ греки побережья "видятъ свое отечество не въ какомъ нибудь городѣ, но въ той подвижной волнѣ, которая окружаетъ острова Архипелага и которая отъ Александріи до Одессы и Таганрога омываетъ берега столькихъ греческихъ колоній". Море дѣйствительно стало отчизною грековъ и ихъ полуостровной имперіи, столицею которой является "невѣрная" для турокъ Смирна; еще со времени похода Аргонавтовъ и морскаго нашествія силъ соединенной Эллады на царственный градъ Пріама, море стало роднымъ для грека и его быстроходнаго корабля. Греческій флагъ доселѣ царитъ на водахъ Архипелага, и флаги всѣхъ иностранныхъ компаній не могутъ его затереть. Какъ море съ внѣшней стороны, такъ вѣра, по крайней мѣрѣ въ ея внѣшнихъ обрядностяхъ, еще болѣе, чѣмъ національность и языкъ, служитъ внутреннею связью разсѣяннаго широко эллинскаго народа. Правда, вѣра эта переходитъ часто у грека въ религіозную нетерпимость и фанатизмъ даже по отношенію къ другимъ ихъ православнымъ собратіямъ, но все-таки, по словамъ Евангельскимъ, вѣра дѣйствительно (часто даже безъ дѣлъ) спасла Элладу. Вторичною, но не менѣе крѣпкою связью греческаго народа, служащею даже звѣномъ между эллинскимъ моремъ-отчизною и эллинскою вѣрою, является эллинская школа, изъ которой выходятъ борцы въ этихъ обѣихъ спасающихъ Грецію областяхъ. "Ни одинъ народъ не умѣетъ лучше обезпечивать свою будущность воспитаніемъ дѣтей... Работа обратнаго завоеванія отечества подготовляется на школьныхъ скамьяхъ. Политическая революція на глазахъ самихъ господствующихъ турокъ совершается мало по малу мирнымъ путемъ... Чтобы обезпечить содержаніе школъ, этой надежды націи, нѣтъ той жертвы, которой не сдѣлали бы общины..." Въ этомъ отношеніи анатолійскіе греки ушли гораздо далѣе, чѣмъ многіе даже великіе народы Европы. Не далеко то время, когда и Троаду совершенно вновь завоюютъ греки, какъ завоевали они совершенно острова и все прибрежіе Анатоліи... А пока эти стройные Василаки, Стефаносы, Норгаки и черноокія Хризи, Зои и Марія могутъ веселиться смѣло и пѣть родныя пѣсни Эллады, надѣясь, что ихъ дѣти и внуки увидятъ радость и золотую свободу... Она уже видна въ блестящихъ, хотя и потухающихъ очахъ стараго мухтара, она свѣтится и въ черненькихъ глазкахъ хорошенькой Хризи...
IX.
Когда я проснулся на утро, старый Димитри и Хризи были уже на ногахъ; немного еще отуманенный мой хозяинъ курилъ длинную трубку, а его дочь, одѣтая въ простое ситцевое платье фасона à la franga, не стѣсняясь присутствіемъ спящаго мужчины, сидѣла, скрестивши ноги, у весело вспыхивавшаго огонька и варила завтракъ и кофе, видимо давно уже поджидавшіе моего пробужденія.
Не прошло и десяти минутъ, какъ я уже былъ готовъ, и, одѣвшись снова въ свой высохшій европейскій костюмъ, я пилъ горячій кофе въ ожиданіи болѣе существеннаго подкрѣпленія. Скоро стали собираться снова гости въ небольшой конакъ мухтара, пришедшіе почтить молодого москова. Нѣкоторые знакомы были мнѣ со вчерашняго дня, тогда какъ другіе пришли впервые, прослышавъ объ интересномъ гостѣ въ домѣ Димитри, чтобы посмотрѣть его, а кстати воспользоваться случаемъ перекинуться двумя-тремя словами съ хорошенькой Хризи. Всѣ вновь пришедшіе занимали мѣста вдоль стѣнъ на подушкахъ и коврахъ, гдѣ разсаживались по турецки, не смотря на свои полуевропейскіе костюмы; всякому гостю съ очаровательною улыбкою молодая хозяйка подносила крошечный финджанъ кофе, а старый Димитри бросалъ съ поклономъ скрученную папиросу.
Глядя на эту массу все болѣе и болѣе прибывающихъ гостей и видя на нихъ за мѣсто живописнаго національнаго наряда уродливо сидящіе полуевропейскіе костюмы, я просто сожалѣлъ, что современные греки изъ за глупаго обезьянничанія иностранцамъ и Константинопольскимъ щеголямъ-эффенди, начинаютъ стыдиться носить свою вышитую куртку, широкіе шаровары, расписные жилеты и большой поясъ, тогда какъ не могутъ разстаться съ яркою вывѣской туретчины -- фесомъ, который напрасно стараются отожествлять съ національнымъ фригійскимъ колпакомъ, красующимся на головѣ хитроумнаго Одиссея. Много лѣтъ уже мужчины въ значительномъ большинствѣ посняли съ себя различныя части своего живописнаго наряда, теперь дошла очередь и до женщинъ; какъ то странно даже видѣть неумѣло сшитыя европейскія платья на смуглыхъ и черноокихъ дочеряхъ Эллады, когда имъ такъ много оригинальной прелести придаетъ живописный національный костюмъ; въ этой перемѣнѣ наряда вовсе не видно даже природнаго кокетства женщины, тѣмъ болѣе, что далеко не всякую черноволосую гречанку, одѣтую à la franga, краситъ какъ Хризи, не уродливое платье, а греческій носикъ, античный профиль, стройный станъ и искры сыплющіе глазки. Типъ грековъ всего прибрежія и Троады въ особенности, настолько измельчалъ и выродился, что среди нихъ всего менѣе можно искатъ красавца Париса и златокудрыхъ дѣвъ, подобныхъ Бризеидѣ и Кассандрѣ.
Часовъ до девяти просидѣлъ я за вкуснымъ завтракомъ, слушая болтовню двухъ стариковъ, изъ которой я понялъ очень немного, тѣмъ болѣе, что, пользуясь случаемъ, я торопился изучать нѣсколько интересныхъ типовъ изъ числа многихъ, собравшихся посмотрѣть на меня. Не безъ некотораго труда я могъ вырваться изъ гостепріимнаго дома Димитри, чтобы отправиться далѣе по весямъ и градамъ Троады. Еще съ вечера были отысканы по распоряженію мухтара мой Гассанъ и пони, которые были водворены въ большомъ тепломъ хлѣву нашего хозяина и накормлены до отвалу зернистымъ ячменемъ и вкуснымъ сѣномъ, собраннымъ съ луговъ, вскормившихъ шелкогривыхъ коней Эрихѳона. Наконецъ, послѣ долгихъ упрашиваній и остановокъ, я началъ прощаться съ добрыми людьми, такъ обласкавшими и пріютившими меня. Только путешественникъ можетъ понимать, какъ тяжело бываетъ подъ часъ прощаться ему даже съ людьми, которыхъ онъ видѣлъ часами, но съ которыми онъ сдружился, какъ со старыми давнишними друзьями. Сколько разъ мнѣ въ своихъ долгихъ странствованіяхъ ни приходилось разставаться со многими десятками добрыхъ людей, я никогда не могъ проститься съ ними равнодушно. Когда чувствуешь, что прощаешься навсегда съ добрымъ человѣкомъ или собратомъ по пути, съ которымъ успѣлъ сдружиться въ минуты скорби или радостей на общемъ нелегкомъ пути, тогда сердце сжимается невольно, и съ послѣднимъ "прости" невольно вылетаетъ изъ груди глубокій, какъ будто облегчающій вздохъ. Скрываются изъ глазъ путника добрыя черты бывшаго временемъ дорогого человѣка, тускнѣетъ въ сердцѣ его и жгучая память о покинутомъ другѣ, новыя лица, новые знакомцы, хорошіе или худые, встрѣчаютъ его, старые образы тускнѣютъ еще болѣе, но никогда о нихъ не забудетъ память, какъ бы она ни была коротка. По законамъ логики память о лицахъ возникаетъ вмѣстѣ съ представленіями о мѣстахъ, и теперь мнѣ при одномъ воспоминаніи о Троѣ, какъ живые, вспоминаются старый мухтаръ и его черноокая дочь...
Разумѣется, я при всемъ своемъ добромъ желаніи не могъ ни чѣмъ вознаградить за пріютъ и ласку своихъ добрыхъ хозяинъ Ента-Шера. Предложеніе денегъ было бы равносильно оскорбленію, а спеціальныхъ подарковъ я съ собою не имѣлъ. Къ счастію, и на этотъ разъ, какъ и во многихъ другихъ аналогичныхъ случаяхъ, меня выручили мои фотографическія карточки, снятыя дешевымъ американскимъ способомъ на металлическихъ пластинкахъ; во всѣхъ своихъ путешествіяхъ, будь то на дальномъ сѣверѣ, въ Аравіи, Сиріи, Курдистанѣ или Сахарѣ, я раздавалъ ихъ десятками всѣмъ людямъ, которые оказали мнѣ услугу и которыхъ иначе я не могъ никакъ вознаградить. Небольшія, но очень красивныя фотографіи, розданныя мною старому Димитри, Хризи, священнику и одному изъ стариковъ, произвели надлежащій эффектъ и въ настоящемъ случаѣ. Надо было видѣть радость этихъ простыхъ добрыхъ людей, когда они получили портреты рѣдкаго гостя-москова. Долго мои карточки изъ рукъ ихъ обладателей ходили по рукамъ присутствующихъ, и изъ восхищенія получившихъ можно было заключить, что и на этотъ разъ мой недорогой подарокъ былъ пріятенъ тѣмъ, кого я хотѣлъ бы подарить во сто разъ большимъ и дорогимъ.
Послѣ долгихъ прощаній, пожеланій, благословеній и напутствій, вскинувъ берданку на плечо, я сѣлъ на своего кабардинца и хотѣлъ послѣдовать за Гассаномъ, уже покинувшимъ дворъ мухтара, какъ старый Димитри, его сыновья и Хризи подошли снова ко мнѣ, чтобы проститься еще разъ. Я поцѣловалъ снова своихъ добрыхъ хозяевъ, а потомъ, хлестнувъ своего коня, стрѣлою помчался по деревнѣ по направленію къ спуску въ долину Скамандра. Долго еще позади меня виднѣлась пестрая кучка провожавшихъ меня грековъ, но еще дольше въ моей памяти остался прощальный привѣтъ черноокой Хризи...