Немного однако помнятъ о великомъ событіи современные туземцы живущіе на самомъ пожарищѣ Иліона. Не имѣющіе никакой связи съ прошедшимъ, потомки пришлой полудикой Сельджукской орды турецкое населеніе Троады гораздо болѣе сохранило воспоминаній о своемъ полумиѳическомъ героѣ Кероглу и страшномъ нашествіи Тамерлана чѣмъ о герояхъ Иліады. Кероглу, этотъ турецкій Геркулесъ. Илья Муромецъ тюркскихъ легендъ на классической почвѣ Иліона, страннымъ образомъ напоминаетъ быстроногаго Ахилла. Такъ же какъ и могучій сынъ Ѳетиды. преслѣдовавшій Гектора, онъ, гоняясь за своимъ врагомъ Керимомъ, трижды обѣгаетъ высокія стѣны Гиссарлика (маленькаго замка), борется съ водами Думбрека (Симонса), ставшаго на защиту Керима. Я боюсь проводить далѣе аналогію турецкихъ сказаній съ миѳами Иліады, тѣмъ болѣе что я слишкомъ мало знаю по-турецки чтобы дѣлать необходимы;! наведенія, но мнѣ кажется несомнѣнно что преданія о Троянской осадѣ, доселѣ довольно живучія среди греческаго населенія Троады (деревень: Ереи-кёя, Ени-шара, Ени-кёя и др.), еще живѣе помнились туземцами до нашествія турецкой орды: занявъ почву древняго Иліона, еще встрѣтивъ навѣрно потомковъ обитателей Иліона новаго, турецкіе поселяне слышали и запоминали, такъ - сказать, носившіяся въ воздухѣ преданія и, передѣлавъ ихъ по своему, приравняли къ нимъ героевъ своего эпоса и въ такомъ видѣ сохранили отдаленныя сказанія Иліады.
Уже темнѣло когда я вышелъ изъ душной, мурьи и сопровождаемый своимъ Гассаномъ и Халимомъ, хозяиномъ пріютившаго насъ конака, отправился прогуляться по Гиссарликскому плато. Дождь пересталъ... Разорванныя клубы свинцовыхъ тучъ бѣжали отчаянно по небу, гонимыя невидимою силой, словно стараясь спрятаться одна за другую. Кое-гдѣ уже выглядывали робко серебристыя звѣздочки и прятались внезапно, за тѣнью клубами пробѣгающихъ облаковъ. Вдали виднѣлось бушующее море, черныя тѣни падали на равнину Трои, въ полумракѣ у же скрылась могила Ахилла, бѣлыя зданія Кумъ-Кале, высокіе обрывы Бунарбаши. Еще мрачнѣе и темнѣе было на великой могилѣ Иліона; мракъ уже покрылъ его глубокія траншеи, закуталъ непроницаемою ризой бѣловатые фундаменты древнихъ домовъ и прикрылъ какъ завѣсой кучи обломковъ и груды обгорѣлой земли. Нѣкогда шумная, кичливая, веселая Троя теперь слитъ непробуднымъ тысячелѣтнимъ сномъ. Многіе годы лежала она въ своемъ собственномъ прахѣ и пыли; много вѣковъ пролетѣли надъ безвѣстною тихою могилой; ничто не нарушало священнаго покоя почившей столицы, но пришелъ недавно невѣрный Франкъ съ далекаго сѣвера, поднялъ землю орошенную кровью дарданцевъ, раскопалъ могилы Иліона, нарушилъ его вѣковой сонъ, выставивъ священные руины за жертву непогодѣ и вѣтрамъ. Такого позора не могла предсказать и вѣщая Кассандра...
Все темнѣе и темнѣе становилось вокругъ; утонули во мракѣ безмолвныя развалины Трои, бѣлою дымкой ночныхъ испареній покрылась долина Скамандра, кое-гдѣ еще вдали на горахъ прибрежія и на холмахъ Гиссарминскаго плато, какъ бѣлыя пятна, выступали свѣжіе снѣга... Уныло, мрачно, холодно и пронизывающе сыро становилось все вокругъ; подъ шумъ и ревъ бушующаго моря и стоны свирѣпаго вѣтра спала вѣчнымъ непробуднымъ сномъ нѣкогда шумная Троада...
Весь вечеръ и всю ночь бушевало море и злилась буря, прилетѣвшая издали; съ шумомъ и непогодой уходилъ старый годъ, какъ будто не желая разставаться съ землей.. Въ стонѣ бури слышались его рыданія, съ шумомъ моря неслись рѣчи прощанья, дождемъ и снѣгомъ вылились на землю его горькія, обильныя слезы. Вѣщія судьбы утопили въ лучинѣ небытія цѣлыя тысячи прожитыхъ годовъ, тамъ гдѣ тонетъ и этотъ умирающій годъ: новый, неизвѣстный, полный грядущими событіями, съ громомъ и бурей приближается новый.
Весь вечеръ провелъ я въ уныломъ конакѣ при свѣтѣ тусклаго ночника, перелистывая пѣсни Гомера и стараясь возсоздать въ своемъ воображеніи великіе образы Иліады, тѣни которыхъ, казалось, ходили еще надъ этими, нынѣ безмолвными полями. Съ изумленіемъ, почти не двигаясь съ мѣста, смотрѣлъ на мои занятія добрый Халимъ, недоумѣвая, чего не спится его гостю, когда заснулъ уже весь безмятежный Чиблакъ. Лишь по временамъ, осторожно подползая къ очагу, мой хозяинъ оправлялъ полѣшки чтобы затѣмъ отправиться снова въ свой уголъ, гдѣ мирно клевалъ носомъ, ожидая, когда угомонится его докучливый гость. А мнѣ, несмотря на всю усталость, не хотѣлось спать; полнота и свѣжесть чувства, охватившаго меня при видѣ развалинъ Иліона, яркость образовъ и рельефность идей зародившихся на почвѣ великихъ событій, удовлетворенность въ достиженіи цѣли,-- все это соединилось въ одно что бодрило истомленное тѣло и живило много поработавшій умъ. Я былъ на священной почвѣ Иліона -- одно это сознаніе вливало новую силу, которой сокрушить не могли ни усталость, ни отсутствіе комфорта, ни пронизывающій холодъ и сырость декабрьской ночи. Старый годъ уходилъ съ каждою минутой, уже немного оставалось его, и сердце какъ-то особенно билось въ ожиданіи полуночной встрѣчи годовъ. Словно истекающій кровью боецъ, затиралъ съ каждымъ мгновеніемъ еще одинъ изъ прожитыхъ годовъ; изсякло масло питавшее обгорѣлую уже до корня свѣтильню, заморгалъ, засвѣтился голубымъ пламенемъ потухающій огонекъ, какъ-то судорожно вспыхнулъ, разгорѣлся ярко въ послѣдній разъ и потухъ внезапно, словно скрылся въ безпредѣльной глубинѣ. Но не успѣло еще моргнуть послѣдній разъ голубое пламя замиравшаго огонька, какъ на другой свѣтильнѣ вспыхнулъ ярко иной полный силы огонекъ; свѣтлымъ языкомъ бойко взвилось его яркое пламя; еще на долго хватитъ его, пусть и онъ въ свою очередь посвѣтитъ міру, прежде чѣмъ на вѣки пропасть!...
Трепетна для каждаго минута встрѣчи новаго года; не даромъ словно стараясь заглушить внутренній голосъ сердца и разсѣять тоску, собираются люди въ веселыя общества. Оживленною бесѣдой, пожеланіями, съ бокалами въ рукахъ встрѣчаютъ они роковую минуту и привѣтствуютъ новый годъ. Онъ приходитъ къ нимъ среди напускнаго веселья, подъ звуки радостной музыки, подъ чоканье бокаловъ, вспѣненныхъ искрометнымъ виномъ. Новый годъ приходитъ незамѣтно; онъ не будитъ въ сердцѣ людей ничего; трепетныя минуты ожиданія, разчетъ съ прожитою жизнью, анализъ прошедшаго, надежды будущаго -- все заглушили веселыя рѣчи, пляска и музыка... Внѣ шума городской жизни, среди мирныхъ лѣсовъ и полей, на волнахъ моря, въ горныхъ дебряхъ и на привольи пустыни новый годъ приходитъ не такъ. Его встрѣчаютъ тамъ зимнія метели, ревъ бури, стоны непогоды, шумныя рѣчи вспѣненнаго моря и подъ эту угрюмую пѣснь, новый годъ начинаетъ свой отъ вѣка предназначенный путь. Въ новый годъ невольно хочется оглянуться назадъ, окинуть хотя издали широкую арену прожитой жизни и потраченныхъ даромъ годовъ, невольно чувствуешь потребность примириться съ прошедшимъ, анализировать настоящее и розовою надеждой на будущее окрасить сѣрыя страницы проживаемыхъ часовъ. Tempora mutantur et nos mutamur in illis! {Мѣняются времена, а съ ними измѣняемся и мы сами.} Великій законъ жизни говоритъ о прогрессѣ и о движеніи впередъ, а жизнь идетъ и нѣтъ обратнаго пути.
Вдали отъ шумнаго міра и его соблазновъ, на священной почвѣ Иліона я встрѣчалъ новый 1887 годъ! Я встрѣтилъ его одинъ, со своими думами. И я доволенъ былъ этимъ одиночествомъ, не потому что я люблю его, а потому что могъ остаться все время одинъ, провѣрить свое сердце, свои чувства и всмотрѣться въ прожитую, но не изжитую жизнь... какъ золотая мечта, пролетѣла она, какъ свѣтлая радуга блеснуло на голубомъ небосклонѣ былое счастье и исчезло въ таинственной глубинѣ. Приближалась полночь, часовая стрѣлка подходила къ двѣнадцати, я покинулъ грязное ложе и мрачный уголокъ съ замирающимъ огонькомъ и вышелъ на просторъ ночи, гдѣ носилась буря, гдѣ крутилась и засыпала метель. Тутъ почувствовалъ я себя свободно и легко, ставъ лицомъ къ лицу съ бурей и вьюгой. Вокругъ былъ какой-то снѣжный хаосъ; хлопья снѣгу наполняли атмосферу, засыпали землю и закрывали небо, гдѣ былъ тотъ же снѣжный хаосъ. Кругомъ было все мрачно, уныло и мертво; ниоткуда проблеска свѣта, ниоткуда даже отзвука хотя бы замирающей жизни; изъ-за снѣжной вьюги не мерцали ясныя звѣздочки, снѣгъ покрывавшій землю не отсвѣчивалъ свѣтомъ земнаго электричества, беззучная роща стояла вдали какъ заколдованная, затянувъ жалобную пѣсню, которую напѣвала ей буря и съ которою въ унисонъ тянулъ гдѣ-то убивающе тоскливо одинокій шакалъ. Мнѣ не передать того что чувствовалъ я въ эту торжественную минуту полночи... но мнѣ казалось, я пережилъ и перечувствовалъ болѣе чѣмъ тѣ веселыя тысячи разряженныхъ лицъ, которыя встрѣчаютъ новый годъ съ бокалами пѣнистаго вина. Одинокому, затерянному въ снѣгахъ, одному со своими мыслями, мнѣ гораздо живѣе и рельефнѣе представлялся весь анализъ прожитой жизни, яснѣе и понятнѣе становилось ея значеніе и смыслъ, ея удачи и промахи, идеалы и сомнѣнія. Словно просвѣтленнымъ ясновидѣніями очамъ открывалось полнѣе прошлое, яснѣе видѣлось настоящее, и въ туманной дали, манящей еще своею неизвѣстностью, прозрѣвались легкіе абрисы будущаго... Засыпаемый слѣпящими хлопьями снѣга, я смотрѣлъ на небо, заполненное вьюгой, загроможденное массой снѣговыхъ тучъ, словно чаялъ оттуда оживляющихъ солнечныхъ лучей... И слабая падежда не обманула меня... Изъ чернаго неба, изъ хаоса свинцовыхъ тучъ, бѣжавшихъ по затемненному горизонту, вдругъ проглянула яркая точка блестящаго серебрянаго миража. Яркій мерцающій свѣтъ будто выглянулъ на меня и сокрылся снова въ пучину лодзвѣздной глубины... На сердцѣ стало какъ-то радостнѣе и свѣтлѣе... Та звѣздочка что блеснула на мгновенье, казалось, была послана для меня... Прощай старый, для многихъ счастливый, для многихъ и роковой годъ, прощай, на вѣки прощай!...
Новый годъ спустился незамѣтно на землю; какъ будто еще жалобнѣе завыла буря, еще сильнѣе заревѣло море и застонали деревья, за руинами Трои. Мнѣ казалось что они убаюкивали ея вѣчный сонъ, обвѣвали дорогую могилу и обливали ее слезами; было уже далеко за полночь, когда я удалился въ свой мрачный безмолвный конакъ; совсѣмъ уже потухъ небольшой огонекъ, согрѣвавшій закоптѣлый очагъ сложенный изъ камня добытаго на раскопкахъ Иліона... Всѣ у же спали въ конакѣ Халима; самъ онъ заснулъ тоже, привалившись къ стѣнѣ, словно бодрясь и наблюдая; мойГассанъ храпѣлъ богатырскимъ сномъ, мирно дремали и наши кони подъ одною кровлей съ ихъ господами... А буря все злилась и ревѣла, пронизая стѣны самого конака, струйки холоднаго воздуха, пересѣкаясь и сквозя, выдували нашъ и безъ того нетеплый уголокъ... Я крѣпче закутался въ свою кавказкую бурку, плотнѣе привалился къ холодной стѣнѣ, гдѣ заботливый Халимъ подложилъ мѣшекъ съ саманомъ (рубленою соломой) и ячменемъ и скоро заснулъ тѣмъ сномъ который не знаетъ ни видѣній, ни грёзъ...
А. ЕЛИСѢЕВЪ.
"Русскій Вѣстникъ", No 11, 1887