Эти простые, но звучавшие настойчивостью слова вывели меня из мира древних сказаний и легенд; я встал и двинулся вслед за моими проводниками... Одна свеча давно уже погасла, другая тоже догорала и своим трепещущим блеском, еле озаряя мрачные стены подземелья и скользкие ступени гигантской каменной лестницы, по которой мы поднимались... Мы выходили из глубины подземелий, как из таинственной глубины могилы, и все в белых, хотя и загрязненных одеяниях представлялись при слабом свете нашей догорающей свечи какими-то привидениями или бледными тенями, скользившими беззвучно по скользким ступеням лестницы троглодитов.
Мы покидали действительно царство джинов или злых духов, как справедливо называют Арабы эти погруженный в вечный мрак и безмолвие пещеры. Храмы Молоха и Астарты, вместилища гнусных мистерий, позднее некрополи целых тысяч мертвецов, подземные камеры лабиринта вполне подходят к этой роли. Местные Арабы сложили массу легенд про эти пещеры, но все они так или иначе говорят об этих духах мрака, злобы и печали. Одни из туземцев, посетивших эти подземелья, говорят об искрящихся глазах джинов, другие о веянии их крыл, третьи видали их гнусные бесформенные образы, четвертые испытали на самих себе их проказы, чары и навождения. Халиль рассказывал, что джины не раз похищали в свои тайники нечестивых людей, Юсуф прибавлял, что он сам не раз слышал стоны и крики людей, завлеченных сюда джинами, а мой Осман приписал злым духам даже разрыв нашей путеводной нити и то дуновение, которое потушило сразу наши свечи.
Итак, поскорее из этого города мертвых, на чистый воздух и простор, где сияет солнце, где живет полною жизнью земля, куда со времен троглодитов из душных и мрачных пещер ушел едва немного оцивилизованный человек.
VIII.
Через несколько минут мы купались в море солнечного сияния и волн свежего вечернего воздуха, уже начавшего приноситься с прибрежья. Слишком долго мы пробыли под землей, чтобы не ценить дневного света и широкого простора и не упиваться воздухом, который просто охмелял нас после душной спертой атмосферы подземелья. Нас встретила с какою-то родственною радостью кучка Арабов, провожавших нас до подземелья п чрезвычайно беспокоившаяся о нашем слишком продолжительною там пребывании. Не было недостатка и в предположениях о нашей погибели, и черноглазая Джемма, давно ожидавшая нас у входа в лабиринт, уже проливала слезы о гибели своего старого отца. Несколько смельчаков из молодых Арабов пробовали проникнуть вслед за нами в подземные галлереи, но недостаток свечей не позволил им делать более продолжительной экскурсии и довести свои поиски до конца. Старый семидесятилетний Араб Абдалла, живший недалеко от лабиринта, тоже поздравлял нас с возвращением, говоря, что не видал еще, чтобы кто-нибудь из туземцев или приезжих Франков оставался так долго под землей.
Так как солнце было уже близко к закату, а сумерки на Востоке бывают так коротки, что ночь приходит почти сразу вскоре после захождения солнца, то мы и поспешили обратно в бет-Джибрин слишком усталые, чтобы делать еще какие-нибудь новые экскурсии. Быстрою козой помчалась впереди нас черноглазая Джемма; как хозяйка, она торопилась домой, чтобы приготовить для нас ужин; старый Халиль видимо любовался своею дочерью, да ею нельзя было и не залюбоваться! Забитая нуждой и тяжелым трудом, арабская женщина старится очень скоро и еще в сравнительно молодые годы уже кажется безобразною старухой; пора расцвета для Арабки наступает рано и продолжается недолго, но за то некоторые молодые девушки представляют настоящие "цветы знойного Востока", как их называют поэты. Изо всех женщин Востока Арабка более других носит в себе жизни и огня; она соткана из того же материала, как и ее повелитель муж или отец; красивые тонкие черты семитического типа, стройность стана, изящество движений и яркий искрящийся огонь в глазах -- все это черты общие и для Араба, и для Арабки, но лишь у этой последней семитический тип достигает нередко идеальной красоты. Один восточный поэт сказал, что из глаз Арабки смотрится знойная пустыня и что любовь молодой Аравитянки может зажечь даже сердце умирающего старика; сам великий пророк не мог устоять пред чарами прекрасной дочери пустыни, и ради черноокой Зюлемы забыл о горе, которое истерзало его вещее сердце. Красавица знойной Аравии является всего чаще героиней многих восточных сказаний и легенд, про нее слагали песни даже певцы далекой Персии и Турана.
Джемма -- дочь старого Халиля, хотя самое имя ее и носило название звезды, не была идеальною красавицей, но в ней все-таки воплотились все требования, предъявляемый для арабской красоты. Не обратив на нее особого внимания вечером, я только теперь рассмотрел дочь Халиля и поверил словам Османа, всю дорогу мне твердившего об ее красоте. Сам шейх Бирсебы (южный предел Палестины) не раз засылал сватов к дочери Халиля, но она -- любимица отца и сама его страстно любившая -- отказывала всем исканиям и оставалась в хижине своего старика, чтоб оберегать его на закате дней, хотя и очень невелики были достатки старого Халиля. Эта дочерняя привязанность еще более возвышала в моих глазах Джемму, и я соглашался вполне со словами Османа, говорившего не раз, что дочь Халиля достойна носить свое поэтическое имя "звезды".
Под вечер, когда мы уселись снова перед хижиной Халиля, перед костром, чтобы скоротать время до сна за кальяном и дружескою беседой, десятка два Арабов молодых и старых собрались вокруг нашего огня... Чтобы чем-нибудь угостить своих гостей, я решился потратить почти весь свой запас чаю и табаку и попросил Османа приготовить чаю всей собравшейся компании. Надо было видеть радость и удовольствие мало еще избалованных посещениями туристов обитателей бет-Джибрина, когда почетный гость, каким они меня считали, не обошел угощеньем ни безбородого юноши, ни седовласого старика. Очень понравились моим гостям и русские папиросы и в особенности русский чай... С большими предосторожностями взяли почтенные Арабы из моих рук папиросы, которых они никогда не видали, и долго не знали, что делать, пока я подал им примера... Привыкшие смаковать душистый дым кальяна, Арабы отнеслись так же и к папиросам и раскуривали их так долго, что видно было, как они тянули наслаждение... С такою же осторожностью вначале отнеслись мои гости и к незнакомому для них напитку -- чаю... Первый глоток сильно подслащенного по вкусу восточного человека чаю привел большинство угощавшихся в восторг, который они и не замедлили выразить довольно громко и многосложно. Церемония питья крошечной чашки чая затянулась еще дольше, чем курение папирос, и я успел, к великому изумлению своих гостей, выпить четыре-пять чашек национального напитка, пока мои Арабы вытянули всего по одной. Не зная вовсе напитка и его названия, многие из присутствовавших называли его кофе, и в особенности мне понравилось замечание одного старика, пояснявшего молодежи, что этот буроватый напиток есть не что иное, как кафе'москоу -- то есть русский кофе...
Скромным угощением, предложенным моим гостям, я достиг двоякой цели, во-первых, расположил к себе окружающих и сделал их более откровенными со мной, а также получил возможность видеть фантазию или особого рода пляску, которая всегда так занимала меня. Старики, подсев в более тесный кружок, начали долгие беседы с Османом, который передавал мне подробно их содержание. Много вообще я выносил во время своих странствований по Востоку из этих вечерних и ночных бесед у костра, и, признаюсь, питал особую слабость слушать россказни и легенды, всегда живописующие, нередко полные жизни и поэтической красоты. На этот раз мне пришлось услышать немало местных преданий и легенд, относящихся до столь интересовавшего меня бет-Джибрина и его таинственных подземелий... Я не буду, разумеется, передавать содержание этих сказаний, так как это завело бы меня далеко, но я не могу удержаться от того, чтобы не рассказать одну легенду, относящуюся до самой интересной эпохи в жизни бет-Джибрина -- эпохи его пещерных обитателей -- троглодитов.
-- Давным-давно то было,-- говорил старый и дряхлый Абдалла,-- еще не сходил великий пророк (да будет благословенно имя его!) на землю и не спадал еще с неба ниспосланный Аллахом (да будет трижды благословенно имя его!) Коран, люди были еще дики и жестоки, жили как звери в пещерах, ели сырое мясо нечистых животных, не умели воздевать рук к небу и призывать святое имя Аллаха... И пришел к этим темным людям мудрый старец Абу Ниран (В переводе "отец огня"), откуда и зачем пришел он в мрачные пещеры бет-Джибрина, того никто не знал и не знавал никогда. Люди пещер хотели убить его не раз, но оружие не брало его и камни отскакивали от головы его... Кроток и незлобив был старец; он думал лишь о том, чтобы приносить пользу и добро людям, а не мстить им за причиненное зло... И поклонились тогда мудрому старцу дикие люди пещер и просили его стать их господином и царем... Согласился старец и сделался царем великого подземного царства надо всеми людьми, обитавшими под землей. Великое богатство, добытое в груди скал и в глубине темных пещер, сделало славным имя Абу Нирана, а изо всех соседних владык ни у кого не было столько силы и золота, как у царя бет-Джибринских пещер... Недолго прожил среди пещерного народа Абу Ниран, но многое он сделал для этих темных дотоле не просвещенных людей... Он дал им огонь, научил готовить пищу, обрабатывать землю, он вывел их из глубины темных пещер и поселил под покровом голубого неба. Абу Ниран указал своему народу на небо, солнце и звезды и приказал молиться им, как проявлениям света и величия Аллаха... И сделав людей, принявших его, настоящими людьми, мудрый старец Абу Ниран удалился куда-то, и никто из его народа не узнал, кто такой был его благодетель, откуда он пришел, и где его благословенная могила... Не знаем того и мы, но старые люди нашей земли говорят, что во образе Абу Нирана был ангел, посланный Аллахом для просвещения людей, ниспосланный с неба и ушедший через пещеры в глубь земли...