Замолк старый Абдалла и затянул трубку душистого кальяна... Легенда об Абу Ниране понравилась мне более всех сказаний, слышанных в бет-Джибрине, потому что в ней я видел отголосок многих древних преданий, столь ценных в такой любопытной области, как бывшая страна троглодитов... В легенде об Абу Ниране виден отчасти миф Прометея, этого благодетеля человеческого рода; подобно этому последнему, мудрый старец дает людям огонь, он изводит троглодитов из пещер, научает их земледелию, дает религию и законы, и превращаете их, жестоких и темных дикарей, в настоящих людей, как говорит предание. Самое имя этого благодетеля Абу Ниран -- то есть отец огня, указывает на его символическое древнее значение.
Еще не успел окончить своего рассказа Абдалла, как фантаз ы я началась... Молодежь встала в круг, взялась за руки и начала быстро двигаться в одну сторону, выбивая такт ногами и сопровождая свое движение какими-то понуждающими гортанными криками... Несколько молодых людей из деревни присоединились к пляшущим, и круг фантаз ы и стал полнее и многолюднее... Не сложны мотивы арабских песен, разнообразных по содержанию, живописных по цветистости речи, но монотонных по напеву, но еще проще и несложнее та пляска, которую можно увидеть на всякой деревенской фантаз ы и. Народ крайне поэтический, с врожденным чувством ритма и природного грацией и пластичностью движений, Арабы не съумели выработать ни одного характерного национального танца, не считая, разумеется, тех зазорных и непристойных танцев, которыми отличаются, например, знаменитые альмеи -- танцовщицы Египта. В то время, как в Европе танцы составляют живое гимнастическое упражнение тела, соединенное с пластикой движений, на Востоке танцовать -- значить ломаться, кривляться, принимать позы, возбуждающие чувственный желания... Пророк, проклявший музыку, разумеется, не мог поощрять и пляски, так что из многих телодвижений, составляющих пляску, на Востоке удержалось повсеместно, главным образом, круговое, которое вошло даже в религиозный танец-сикр, отправляемый пляшущими дервишами. Любителю пластических движений, разумеется, пляска Арабов вокруг костра в бет-Джибрине не могла бы понравиться, но я смотрел на нее с удовольствием, как на проявление шумной радости, свидетельствовавшей о расположении к виновнику этого случайного торжества.
Скоро откуда-то среди круга танцующих послышались звуки музыки и в такт ее быстрее, порывистее закружилась молодежь. Страстная натура Араба, сказывающаяся во всем, быстрая ее экспансивность нередко даже удивляет Европейца, незнакомого еще с горячею сангвиническою натурой этого типического семита. При первых звуках музыки молодежь разошлась, откинуто было последнее стеснение перед чужестранцем, и фантаз ы я настоящая, не сдерживаемая условными приличиями, вошла в свои полные права. Гулко свистели голосистые свирели "най" и "сумарах", монотонно подпевала ей струна однострунной скрипки-ребаба и совсем не в такт пристукивал грузный тебль-белэди, род медного барабана, похожий более на котел, чем на музыкальный инструмент. Но если наши уши не совсем восхищались этою музыкой, то на Арабов, как танцующих, так и сидевших у костра, она производила настоящее чарующее впечатление.
Потускневшие глаза стариков разгорелись и заблистали; видно вспомнилось старым, как и сами они во дни юности кружились у костров, под звуки нехитрой музыки, под взорами своих дедов и отцов, в тайной надежде, что на их фантазию смотрят откуда-нибудь мечущие искры глазки чернооких девиц... На бешеную пляску или, скорее сказать, верчение, происходившее перед домом Халиля, смотрела не одна пара блестящих глазок; около Джеммы, сидевшей несколько поодаль, собралось с пяток ее веселых подруг; их звонкие голоса служили ободрением для пляшущей молодежи, а улыбка дочери Халиля, которую она награждала самых усердных танцоров, была лучшею наградой для многочисленных ее обожателей. Хитрый Франк, который, по-видимому, сидел безучастным зрителем шумной фантаз ы и, а на самом деле видел больше, чем предполагали, заметил, между прочим, что взоры деревенских красавиц, любопытных как газели, обращались чаще в сторону неподвижного гяура, чем кружащихся правоверных...
До самой полночи продолжалась наша фантаз ы е у костра, который поддерживали усердно не только хозяева, но и гости: танцующие давно умаялись и расселись, скрестив ноги; почтенные старцы дремали за своими кальянами, замолкли звонкие голоса подруг Джеммы, но всем как-то не хотелось расходиться по домам, всех так и тянуло посидеть подольше у весело горевшего костра, посмотреть подольше на любопытного гуяра, покурить кальяна, подышать свежим воздухом ночи, а быть может, также и взглянуть украдкой на черноокую Джемму...
Темная палестинская ночь опустилась уже давно над засыпающею в легких туманах землей; темно-синим куполом, усеянным звездами, опрокинулось на нее небо. Из-за темных гряд гор, возвышавшихся на южном горизонте, выплывала золотая луна; неумолчным концертом встречали ее многочисленные хоры кузнечиков и цикад. На ближайших холмах, приветствуя светило ночи, застонали вдруг шакалы, словно в ответ им закричали шаки (ослы), и другие необъяснимые звуки послышались в горах... Восходившая луна словно оживляла безмолвную ночь, вызывая к жизни то, что таилось во тьме... На нескольких холмах, окружавших бет-Джибрин, вспыхнули новые костры, где-то вдали слышались длинные, как хлопанье бича, выстрелы кремневых ружей... На ближайшую плоскую крышу, весь в белом, вылез старый Араб и, завидев восходящее светило ночи, упал перед ним на колени и, затыкая пальцами попеременно то уши, то глаза, начал свой полуночный намаз... Аллах акбар, аллах архомту -- бог велик, помилуй меня боже, слышалось постоянно в молитве старика, словно не замечавшего, что не далеко от него, внизу, еще не окончилась веселая фантаз ы я.
Среди временного затишья, царствовавшего в нашем, дотоле шумном кругу, слышалось лишь булькание пузырьков воды в глиняных кувшинах наргиля, да вздохи стариков, дремавших сладко у пригревавшего их огонька... Но вдруг среди торжественной тишины ночи, словно в ответ звукам жизни, Пробужденным появлением месяца, у одного Араба громко зазвучал ребаб, и в ответ ему засвистела голосистая свирель... Все встрепенулись и ожили, даже дряхлые старцы открыли свое глаза... Неведомый дотоле певец, под аккомпанемент ребабу и "наи" (свирели), вдруг запел какую-то ободряющую песню, и звуки этой песни привели всех, даже дотоле дремавших, в прежнее восторженное состояние. О чем пел певец, не знаю, но звуки его песни, долго раздававшиеся в ночной тиши, действовали благотворно даже на душу ничего не понимавшего гяура....
Окончилась длинная песня, замолчали на время и ребаб и "ная", но вызванное ими оживление уже не пропадало до конца фантаз ы и.
Вслед за неведомым певцом запел и наш знакомец Юсуф; его песенка была не велика, но очень понятна, хотя к говорила больше сердцу неведомой девушки, чем старцам, к которым она была обращена...
"Приди моя ненаглядная, быстроногая моя газель, приди ко мне темною ночью на тихо журчащий ручеек... Твои глазки, ясные, как звездочки, темную ночку превратят в ясный день; я буду глядеться в них, буду слушать твои сладкие речи, буду вкушать блаженство... Я раб твоего взора, прах под твоею ногой... Без тебя нет для меня жизни, она тает, как свеча, бежит, как вода быстрого ручья... Гибкие ветви маслины склонились над водой, обильно с них стекают капли утренней росы; так льются слезы из очей моих, когда я не вижу отрады моей жизни, счастья грустных дней моих... Как иссыхает роза, не напояемая небесною влагой, как замолкает песнь соловья, умирающего без своей подруги, так сохнет грудь моя, жаждущая ласки, так замирает и моя песнь, когда взор твой не встречается с моими очами..."