Наше воображение, разумеется, отказывается и представить себе целесообразность тщательной работы и в особенности полной орнаментировки подземных зал, которым никогда не получали дневного освещения, но это не исключаете вовсе того, чтобы в древности не находили в том нужды. Надо знать характер тех гнусных мистерий, которые отправлялись в честь Астарты, чтобы понимать ясно, что во всем их полном составе нельзя было выходить на дневной свет, дабы не прогневать бога солнца, олицетворяемого Ваалом, не имеющего ничего общего с тою мерзостью, которая могла твориться лишь во мраке подземелий... Чистое лицо лучезарного Ваала отворачивалось от беззаконий, творимых в честь Сидонской девственницы, небесный света не мог озарить развратных мистерий Астарты, которые освещал лишь земной свет -- огонь, олицетворяемый Молохом, спутником этой гнусной богини луны.

Подобно Молоху, мрачному богу разрушения и смерти, суровая девственница небес Астарта требовала человеческих жертв, аскетизма, самоистязаний и в то же время разврата. Ей не приносились, правда, как Молоху, несчастные дети и рабы, полагаемые в раскаленный медные объятия идола, но зато пред ее изображениями приносились в жертву честь непорочных девиц, жертва телом и страстью, кровь и терзания молодых людей обоего пола. Кедеши -- жрицы Астарты своею жизнью и делами подавали страшный пример разврата и во всех оргиях были первыми жертвовательницами, исступленными вакханками, губившими целые поколения молодых людей. Сидя пред храмами Астарты, по дорогам, на базарах и на улицах, они всюду приносили жертву своим телом и всех других женщин приглашали делать то же в честь суровой девственницы богини. Так же как и пред Молохом, в жертву Астарты приносилась и кровь кедешей-мужчин, резавших свое тело ножами, бичевавших себя до исступления, обрезывавших себе целые члены. Мужчины становились кастратами-Галлами, поднося богине кровавые жертвы оторванные и отрезанные от своего тела, женщины, принесшие жертву страстью, обрекали себя вслед затем на безбрачие: те и другие переодевались в одежды, несвойственный своему полу, и в таком виде предстояли страшной богине, посвящая ей свое тело, свои желания и страсть. Можно себе представить поэтому, каков был характер тех ужасных оргий, где среда тьмы, огня, крови, разгоряченных страстей, фанатизма и разврата приносилась в жертву честь непорочных финикийских женщин и даже детей.

Во мраке ночей или в глубине подземных пещер, озаряемых багровым светом факелов, под звуки громкой музыки, крики кедешей-жрецов, стоны Галлов, режущих свое тело, производилась дикая оргия переодетых женщин и мужчин, страшная вакханалия, кончавшаяся сбрасыванием одежд и всем тем, что могла изобрести только утонченность разврата испорченных до мозга костей Финикиян. Вместе со старыми жрицами Астарты здесь смешивались матери семейств, непорочные девы, отроки и даже дети, не говоря уже о толпе жрецов-кедешей и тех безразличных существах, которые представляли из себя Галлы. Даже древние писатели, не особенно стеснявшиеся выражениями, не решались описывать всех деталей мистерий, творившихся в честь Адониса, Молоха и особенно его спутницы Астарты. Напрасно Юлиан и другие авторы пыталась дать высший смысл этим диким обрядам, находя в них своего рода символы очищения души и соединения ее с божеством; в них не было ничего кроме полной разнузданности тела и души, самого грубого физического и нравственного разврата, прикрываемого культом высшего божества. Справедливо поэтому замечает Хрисанф по поводу финикийских мистерий, оправдываемых Юлианом, что всякий "спиритуалистический взгляд едва ли мог лежать в основе вообще грубого материалистического сирофиникийского культа. Аскетизм Семитов совершенно чужд всякого идеализма. Он понятен только психологически, но не метафизически. Здесь ничего кроме чувственности, которая отрицает себя, потому что дошла до последней степени своего развития -- ничего кроме страха пред божеством, которое так же сурово, как и сам Семит". В религии Финикии, продолжает он, есть только "идея силы, пред которою всякая жизнь есть ничтожество и которая ненавидит жизнь".

И чем безобразнее и исступленнее была оргия крови, бешенства и разврата, чем ужаснее были жертвы и чем чудовищнее были сцены этого ужасного разгула всех страстей разнузданного Семита, тем благосклоннее смотрела на них сама бесстрастная и жестокосердая Астарта. Ее кедеши, галлы и гиеродулы не довольствовались никакими жертвами, приносимыми на грязный алтарь богини, и поощряли к новым безобразиям и излишествам окрест стоящую толпу взрослых и детей; призыв к оргиям и сверхъестественному разврату отражается скорее в сердцах грубой фанатизированной толпы, чем призыв к аскетизму, самообладанию и чистоте; она рукоплескала кедешам и, следуя их циничному грязному примеру, пускалась в новые оргии, чтобы заслужить поощрение Астарты. Но опустим завесу пред описанием этих оскорбляющих всякое чувство сцен; если для них не нашли приличных слов сами античные авторы, то и нам нечего более говорить о том, что само уходило от дневного света в глубину недоступных солнцу пещер. Там в подземельях, подобных тем, которые мы посетили в бет-Джибрине, хранится тайна мистерий сирофиникийского культа и нам нечего стараться ее открывать.

Много данных говорит за то, что мрачные подземелья Арак-эль-Хель служили местом отправления мистерий в честь Астарты или Молоха; самое название их "Хель" обозначает непереводимое по циничности значения слово. Тщательная отделка пещер, превосходящих в этом отношении все остальные подземелья, орнаментировка входа и переходов, вечная тьма, царившая в этих обширных подземных залах, и наконец присутствие статуи неопределенного значения -- все это действительно говорит за то, что пещеры Хель служили храмом Эдомитян, Филистимлян или Финикиян. Под живым впечатлением всего того, что некогда творилось в этих ныне безмолвных и мрачных подземельях, мы бродили под каменными сводами пещер, рисуя в своем воображении общую картину тех бешеных оргий, которые из Сирофиникии перешли во Фригию, Киликию, Кипр и даже прекрасную Элладу. Астарта Финикии под именем Цибелы чествовалась во всей Малой Азии, Греции и Риме; культ ее требовал также пещер и горных ущелий служивших ему храмами, потому что отличался такою же безнравственностью, как и культ Астарты или Ашеры; она тоже требовала от женщин жертвы невинностью и также прославлялась толпой гиеродулов, галлов и кедешей с архигаллом во главе. Дикие мистерии финикии и Халдеи породили подобные же оргиастические культы за морем, и таинства Элевзиса, Самофракии и Эгины, равно как и вакханалии, тауроболии и криоболии Рима были их позднейшим развитием и отражением.

Вместо развратных оргий и диких мистерий в настоящее, время в подземельях эль-Хель, освещенных дневным светом, благодаря обвалам и землетрясениям, можно видеть лишь сцены домашней жизни и быта нескольких десятков Арабов, поселившихся здесь. В главной пещере, бывшей некогда храмом Астарты, живет несколько семейств, отгородившихся друг от друга кусками синей материи, в боковых залах живут также люди; в более темных вместилищах помещается скот, домашняя птица и весь незатейливый скарб палестинского феллаха. Беспокоя своим посещением эти мирные семейства и распугивая овец, козлов и десятки кудахтающих кур, я, разумеется, не мог пройти подземелий эль-Хеля, не раздавая во все стороны обильного бакшиша.

-- Бакшиш -- равносильное нашему "на чаек с вашей милости", раздавалось вокруг меня на каждом шагу в подземелье; -- эти краткие, но выразительные призывы, которые можно слышать на всем арабском Востоке, словно дразнили меня, не давая сосредоточиться мыслям и вниманию, сосредоточиться на том или другом интересном предмете. Подай бакшиш -- кричали мне и седобородые старцы, и изможденные каторжною работой исхудалый женщины, и здоровые, сильные мужчины, и еще бегавшие нагишем смуглокожие и черноглазые ребятишки. Эти последние особенно досаждали мне; в каждом углу подземелья, едва я останавливался хотя на секунду, я слышал под самыми своими ногами раздражавший голос:

-- Бакшиш йя, хаваджа!

И как ни гоняли этих голых попрошаек мои верные спутники Халиль и Осман, эти последние не отставали от нас даже когда мы выходили за пределы их обитания.

-- Нет ничего, убирайся,-- покрикивал я ежеминутно, и вслед за тем слышал новые молящие просьбы о бакшише. Самая подачка не всегда избавляла от попрошаек, а часто вызывала только новые просьбы, основанный именно на принципе надоедания Европейцу и полном расчете на то, что он даст и еще, и еще, чтобы только развязаться...